– На этой девушке?

– На другой. Она тоже была красива, умна, но… другая.

– Вы расстались?

– Да… Мы любили друг друга, но я не мог дать ей тот мир, в котором она хотела жить. И она предпочла уйти…

– От тебя?

– Сначала от меня…

– А потом?

– Потом от мира.

– В православный монастырь? Я слышала, там такие суровые порядки…

– Нет, не в монастырь… Оставила прощальное письмо – и ушла в Вечность…

Светлые глаза Лиз округлились.

– Она… покончила с собой?

– Хотела. Но вышло иначе… Она погибла в тот самый день, на который запланировала свой уход. Господь уберег от греха самоубийства…

– Ты веришь в грех?

– Я верю в то, что каждый из нас обязан выдержать экзамен, именуемый жизнью.

– Иначе?..

– Иначе оставят на второй год…

А за окном проносились польские деревеньки, и на горбатых проселках лежала чистая иностранная грязь…

– Возьми мои часы, я хочу, чтобы с тобой всегда была частица меня, они покажут время нашей встречи и будут тебя охранять, как оберег.

– Я запомню – О-Берег, как берег тебя, ты же моя река.

– Ну, берег так берег, если тебе так больше нравится.

– А, я придумала, я подарю тебе свой рисунок, или давай ты выберешь сам.

Лиз достала папку и положила Нилу на колени.

– Ты смотри, а я буду рассказывать. Вот, это я в Павловске, когда на этюдах была с ребятами, а это наброски, а это я рисовала еще в прошлом году в Москве, ну, помнишь, я тебе рассказывала. Меня папины друзья водили на ипподром, лошадей очень трудно рисовать, поэтому меня и тянет, хотя пока еще не очень получается.

Сдерживая дрожь, Нил вгляделся в лицо наездницы. Рисунок был очень точен.

– Кто это на лошади, Лиз?

– А, это та самая Таня Захаржевская, которая меня и уговорила учиться в России. Знаешь, она замечательная, очень современная, многому меня научила. Мы с ней подружились. Она тоже, как ты, филолог.

Нил не сразу пришел в себя, еще полистав рисунки для отвода глаз, отложил Танин конный портрет в сторону и, притянув к себе Лиз, начал целовать ее лицо, глаза и губы, не давая Лиз увидеть его собственные глаза. Прошлое подошло опять очень близко, так же близко, как приближающийся с каждой минутой ненавистный Кельн, где Лиз уже не будет с ним.

– Подожди, я подпишу.

Лиз размашисто поставила свой автограф. Поезд остановился неожиданно для них обоих. На Нила напало несвойственное ему отчаяние, он так сильно сжал Лиз, что она вскрикнула.

– Приехали, пора, Нил! – Но он снова и снова покрывал поцелуями любимое лицо. Голос проводника, как приговор, прозвучал под дверью. Нил открыл купе…

Он протянул руки и как ребенка поставил Лиз на платформу. Успев в сотый раз прошептать в волосы:

– Люблю…

Казалось, что Лиз никак не может разглядеть встречающего, а он появился словно из-под земли.

– Бет, привет! Как доехала?

Лиз кинулась на шею невысокому, элегантному мужчине.

– Ой, па!

Обнимая дочь, мужчина смерил Нила внимательным взглядом, чужим и колючим. Нил похолодел: такой взгляд никак не мог принадлежать английскому лорду, потомственному дипломату – так говорила про него Лиз, – вообще цивилизованному европейцу. Это был взгляд Чингисхана, императора победоносной орды, прикидывающего, что делать с очередным завоеванным городом.

Интерес, просквозивший было в совершенно монгольских, с тяжелыми веками, глазах Лизиного отца, мгновенно погас.

– Познакомься, это Нил, он вылечил мне ногу, мы подружились!

– Нил Баренцев.

Нил сухо поклонился, не рискуя первым протягивать руку – еще неизвестно, снизойдет ли этот повелитель жизни до рукопожатия.

– Морвен, – с чуть заметным кивком отозвался англичанин. – Вы едете дальше?

– Да, я во Францию…

– Счастливо, – не скрывая равнодушия, ответил отец и поднял сумку Лиз. – Бет, догоняй, машина на стоянке.

Не прощаясь, он двинулся по пер-рону.

Нил обнял свою Лиз, которая, силой неведомой черной магии, на глазах превращалась в чужую незнакомую Бет и, еще оставаясь рядом, уходила из его жизни. Но в это же мгновение жизнь его обрела, наконец, смысл и цель – искать ее, искать свою утраченную Лиз, вечно, всегда… Лицо было соленым от слез, но слов уже не было.

– Бет! Поторопись!

Лиз отстранилась и пошла прочь.

– Je t’aime, mon fleuve! [3] – донеслось из толпы, но он уже не видел ее.

Оглушенный утратой, он стоял на вмиг опустевшем перроне.

«Индустриальный пейзаж, – отчего-то прокатилось в мозгу. – Стерильный настолько, что не годится и слово „натюрморт“. Антиприродная натура…»

Не разбирая дороги, Нил кинулся вслед за Лиз. Эскалатор вынес его на громадную бетонную, нечеловечески пустую площадь.