– Ты хотела мне что-то сказать? – спросил он.

Я не осмеливалась заговорить. Мне не хотелось выдать голосом, как сильно я его ненавидела и столь же сильно по нему скучала.

Зак продолжил:

– Ты не хочешь, чтобы я объяснил, почему мне пришлось так поступить?

– Я знаю, почему ты так сделал.

Он издал короткий смешок.

– Я почти позабыл, как с тобой бывает тяжело разговаривать.

– Не думаю, что должна облегчать тебе эту задачу.

Он стал вышагивать по камере. Его голос оставался спокойным, и слова звучали в одном ритме с шагами.

– Ты всегда стремишься лишить меня всего, не так ли? Даже объяснения. Я знал, что хотел тебе сказать. Я готовился. Но вот ты здесь, такая же, как всегда, заявляешь, что знаешь всё наперед.

– Я стремлюсь тебя всего лишить? – повторила я. – Да у тебя есть всё. Ты остался в деревне. У тебя была мама.

Мой голос дрогнул.

– Но слишком поздно, – он остановился. – Алиса убила папу. И ты успела отравить всё вокруг. Ты будто меня отравляла все эти годы, пока мы оставались не разделенными. Другие так и не приняли меня до конца. У меня могла быть жизнь, которую я хотел, так должно было случиться, но ты всё разрушила.

Он поднял руки, растопырив пальцы.

– У меня ничего не было, – вымолвила я. – Бывали дни, когда в поселении все голодали. Но ты у меня отнял и эту жизнь. Запер меня здесь и все еще думаешь, что тебе тяжело?

– У меня нет выбора, Касс.

– Почему ты пытаешься меня убедить? Хочешь, чтобы я тебя оправдала? Чтобы сказала, что понимаю тебя?

– Ты сказала, что понимаешь.

– Я сказала, что знаю, почему ты так сделал. Знаю твои резоны. Ты теперь – важная шишка в Совете. И врагов у тебя сейчас полно. Ты боишься, что они смогут добраться до тебя через меня. Но это не дает тебе права запирать меня здесь.

– А что бы ты сделала?

– С каких пор тебя волнует мое мнение?

Он вышел из себя.

– Всё всегда зависело от тебя. У меня не было настоящей жизни, только сплошное ожидание – она не могла начаться, пока ты не ушла.

– Это и была жизнь. – Я часто думала о тех годах, что мы провели вместе, вдвоем, отвергнутые всей деревней. – Просто тебе хотелось другой.

– Нет. Не другой, а моей. Моей! А ты сделала ее невозможной. И сейчас я на пути к достижению чего-то действительно важного. И я не могу позволить тебе встать на моем пути.

– Поэтому ты разрушил мою жизнь, чтобы защитить свою?

– Существует только одна жизнь между нами – вот что ты никак не хочешь понять. Ты всегда вела себя так, будто мы оба можем иметь то, что хотим. Но мир устроен совсем иначе.

– Тогда измени его. Ты сказал, что хочешь быть большим и важным человеком и менять мир. А тебе не приходило в голову, что мы меняли мир каждый день, пока нас не разделили?

Он затих. Немного погодя подошел и пристроился рядом. Вздохнув, откинулся назад. Как и я, подтянул колени вверх. Его ноги были намного выше моих. Волоски на руках стали темнее и гуще. Раньше они выгорали на солнце.

Внешне мы сильно изменились с тех пор, как виделись в последний раз, но оба неосознанно приняли одинаковую позу: бок о бок, привалившись спинами к стене, так сидели детьми на моей кровати в деревне. Я прошептала ему совсем как раньше, когда наши родители спорили внизу:

– Тебе необязательно быть таким, Зак.

Он поднялся, вынув связку ключей из кармана.

– Я бы и не был таким, если б не ты. Если бы ты так всё не усложнила с самого начала.

Ожидая все эти месяцы, когда он придет в камеру, я тщательно обдумывала, что скажу ему, и обещала себе держаться спокойно. Но, как только Зак подошел к двери, мои нервы сдали. Мне снова предстояло остаться в одиночестве, запертой в камере. Я вдруг почувствовала, будто меня переполняет кровь, клокочет и бурлит, сотрясая всё тело в бешеном ритме. Я ринулась к нему и схватилась за ключи, которые он сжимал в руках. Зак был на полголовы выше меня и значительно сильнее, учитывая, что шесть лет в поселении я жила впроголодь, а последние несколько месяцев и вовсе провела в заточении. Он поймал меня за шею и держал на вытянутой руке почти без всяких усилий. Я понимала, что даже если вцеплюсь в него или пну, никакого толка от этого не будет. И если бы мне, скажем, удалось ударить его или сломать руку, я бы в равной степени ранила и себя. Но в моем понимании я боролась не с ним, а с глухими стенами камеры, с бетонным полом, с равнодушным течением времени, что медленно отсчитывало час за часом, пока мне приходилось здесь гнить. Я налегла на Зака всем весом, пока костяшки его пальцев не уперлись мне в челюсть. Он так и продолжал держать меня за горло, вытянув руку, и не уступил, даже когда я вонзила ногти ему в предплечье. Он наклонился вперед, и я расслышала его шепот сквозь собственное неистовое дыхание.

– В каком-то смысле я должен быть тебе благодарен. Остальные в Совете могут лишь рассуждать о риске. Об угрозе заражения. Но они не жили с этим, как я. Они понятия не имеют, насколько вы можете быть опасными.

Я заметила, что меня трясет, только когда он отпустил свою руку. Тогда же увидела, что его тоже трясло. Мы еще долго стояли так, и пространство между нами, казалось, звенело от напряжения и частого, шумного дыхания, напоминавшего ночь перед летним штормом, когда воздух горит, цикады стрекочут и весь мир трепещет в ожидании.

– Пожалуйста, не поступай так со мной, Зак, – взмолилась я и сразу вспомнила, как когда-то мальчишкой он просил меня признаться, что я – Омега.

Так ли он чувствовал себя тогда?

Зак ничего не ответил, просто отвернулся. Когда он вышел и запер за собой дверь, я посмотрела на свои кулаки – они все еще дрожали, и увидела кровь под ногтями правой руки.

Исповедница взяла в привычку приносить с собой карту. Не утруждая себя предисловиями, она запирала за собой дверь и раскладывала карту на кровати. Затем устремляла взгляд на меня.