Я не могла говорить.

Сайбер заерзал и перевел взгляд на стену.

— Здесь в стене есть дырка, в которую я прячу печенье. Если хочешь, можешь спускаться сюда, кушать печенье и читать комиксы. Когда будет хотеться сбежать.

У меня на глаза навернулись слезы, и комок в горле растаял.

— Спасибо, Сайбер, — только и смогла выговорить я.

Молчание стало немного неловким, и я снова взяла в руки комикс.

— Где ты берешь деньги на все это? — спросила я.

— Папа, — ответил он. — Он каждую неделю давал мне карманные деньги. Я читал комиксы у него дома, после школы. Я не в восторге от переезда, потому что теперь папа, наверное, не будет бывать у нас в гостях. Он слишком далеко от нас.

— Ты ходил к папе?

— Ш-ш, Сэм, не так громко. Конечно, — пожал плечами Сайбер.

— Так вот, значит, куда ты ходил, — сказала я.

— А?

— Ничего.

Мы еще немного посидели молча, пока я не начала замерзать.

— Я, наверное, уже пойду спать, Сайбер, — сказала я, и брат кивнул.

— Тогда пойдем, — сказал он и принялся задувать свечи.

Я подождала, пока он справится с этим, а потом мы вместе пошли к подножию лестницы. Снова забравшись в постель, на этот раз с ледяными ногами, я улыбнулась темноте.

Я взрослела, и однажды в кухне Ханиф странно на меня посмотрела, а потом сказала что-то, заставившее мать оглянуться на меня. «О, нет! — подумала я. — Что на этот раз?» Мать вышла из кухни, а вернулась с каким-то белым предметом в руках и обратилась ко мне:

— Пора тебе начинать носить что-нибудь подобное. Ханиф покажет, как это делается.

Я в замешательстве смотрела на кусок материи, зажатый в руке, потом развернула и поняла, что держу один из старых бюстгальтеров Тары. Ханиф показала, как его носят, и отослала меня в ванную, чтобы я там надела его. Как и панталоны, которыми мы пользовались несколько дней в месяц, бюстгальтер был мне не по размеру, но я уже не расстраивалась из-за таких мелочей.

Тара не жила с нами. После переезда в Глазго Тара с мужем, который работал официантом, приехали погостить на пару дней, а потом поселились в квартире примерно в миле от нас. Вскоре после этого мы с Меной и Сайбером пошли посмотреть их квартиру. На прикроватной тумбочке у Тары стояла фотография матери в серебряной рамочке. Сайбер взял ее в руки, посмотрел на нее и произнес:

— Я пришел сюда, чтобы скрыться от тебя, но ты и здесь за мной наблюдаешь. — И с этими словами положил фото на столик лицом вниз.

Все рассмеялись, и я не могла не заметить, что Тара веселится не меньше остальных.

В Глазго мы получили некоторую свободу, и мне нравилось, что здесь был чистый воздух и много света, а солнце подолгу не заходило за горизонт летними вечерами. Но когда пришла осень и девочки стали ходить по улицам в школьной форме, я немного забеспокоилась. О школе ничего не говорилось, было похоже, что об этом все забыли.

Однажды вечером, когда мы с Меной мыли посуду, я завела об этом разговор. Я по локти погрузила руки в раковину, а сестра вытирала тарелки. Ей тоже никто ничего не говорил о школе.

— Почему бы тебе не расслабить мать, а потом, когда ей уже не захочется на тебя кричать, спросить об этом? — предложила Мена.

Покончив с посудой, я пошла делать матери массаж головы. Она часто жаловалась на головные боли, поэтому всегда была рада массажу. Я могла очень быстро привести мать в сонное состояние, потому что знала, какие места на голове нужно мять и давить, чтобы она расслабилась. Я делала массаж около десяти минут, пока мать не стала совсем сонной.

— Мам, — тихо заговорила я, — разве мы не будем здесь ходить в школу? Я уже пропустила несколько недель, и догонять будет трудно.

— Зачем? — пробормотала она. — В октябре мы с тобой полетим в Пакистан, тебе не нужна будет школа.

Я закончила массаж, и мать заснула. Я уставилась на ее голову, вскипая от гнева, но понятия не имела, как этот гнев выплеснуть. Я пошла в кухню и рассказала Мене об услышанном.

Мена не выглядела расстроенной.

— Мне все равно не нравится школа, так что я не против.

— А я против! — почти крикнула я. — Я в числе лучших учеников по всем предметам. Что я буду целый день делать дома?

Мена скорчила рожу и отвернулась. Я хорошо училась в школе; может, у нее не все получалось и ей, в отличие от меня, не нравилось туда ходить. Мне некому было рассказать об этом, некому пожаловаться.

Дни были здесь очень длинными. Возможно, из-за бесконечного дневного света, а может, потому что я все время сидела дома. У меня сложился собственный порядок жизни. По понедельникам, например, я всегда ждала, когда сосед со второго этажа выбросит свои газеты. Я тут же выбегала схватить их, чтобы можно было почитать новости за всю неделю. В Уолсолле мы угадывали время по действиям других людей: например мужчина, живший через дорогу, каждое утро уезжал на работу в одно и то же время, в восемь тридцать. В Глазго неподалеку от нашего дома стояла церковь, на которой каждый час звонили колокола. Все в доме жаловались на шум, а мне нравилось. По крайней мере, я могла определить, который час. Единственные часы в доме были у Ханиф, и это означало, что она знала, когда какую работу мне поручать.