— Раб привычки, — прошептала она, прижимаясь к его щеке, но когда увидела, как опустились уголки его губ, тут же пожалела о своих словах. Гордон был достаточно импульсивным и обладал искаженным чувством юмора, даже если сам и не являлся объектом шутки.

— Вот и верь после этого в любовь! — резко ответил он, хватая ее за руку и ведя по железному мостику, переброшенному через реку, и под каменными арками, за которыми открывался город.

Она выбрала новый рыбный ресторан неподалеку от Палтни-бридж. Старинные здания тяжело нависали над рекой и казались еще массивнее из-за обилия людей в ресторане наверху. Им достался последний свободный столик. Отнюдь не в укромном местечке, а на пересечении между мужским туалетом и кухней. Устроившись за столиком, они с сожалением поняли, что ошиблись, но менять решение было поздно. Гордон был привередлив к еде и окружающей обстановке, однако вечер уже стал развиваться по непредвиденному сценарию. Ситуация усугублялась еще и тем, что он постоянно смотрел на часы.

— Ты спешишь? — поинтересовалась она, стараясь придать голосу беспечность.

Он прищурился.

— Разумеется, нет.

Они не смотрели друг другу в глаза.

— А чем ты занимался? — спросила она после недолгого молчания.

Он резко повернулся.

— Что ты имеешь в виду?

Она пожала плечами.

— Вряд ли подобный вопрос требует объяснений, Гордон. Мы не виделись девять дней.

Он расслабился, его губы тронула грустная улыбка.

— Сейчас я по большей части работаю в лаборатории, — ответил он. — Изучаю находки из раскопа в Саутгейте. Ты же меня знаешь, я предпочитаю ползать на коленях по раскопкам. Как в прошлом году весной.

Она кивнула, вспомнив, как он загорелся, когда нашел мастерскую сапожника: огромную коллекцию римской обуви двухтысячелетней давности вместе с инструментом для изготовления обуви и одежды из кожи. Все это сохранилось под сточной канавой, в водонепроницаемом слое глины в самом центре города. Он написал прекрасную работу о римской обуви, и его даже пригласили в США выступить с циклом лекций.

Гордон пытался завладеть вниманием официанта, одновременно жалуясь на полнейшую скуку «организационной» работы археолога, а особенно на то, что некоторые детали римской напольной мозаики, по его предположению, исчезли в карманах сторожа. Внимание же Мадлен было приковано к сорокатрехлетней женщине, чье отражение она видела в большом зеркале как раз за спиной Гордона. Уже сорок три! Как и большинство женщин, она прекрасно знала, как выглядит, но сейчас не узнавала свое отражение. Украдкой разглядывая себя в зеркале, она изумилась, насколько на самом деле похожа на иностранку. «Иностранщина» сквозила в разговоре, смехе, жестикуляции. Совершенно сбивала с толку ее постоянная манера двигаться медленно, с ленцой. (Неужели она так ведет себя и при пациентах?) Хотя она была наполовину англичанкой, ее вторая половина явно принадлежала латиноамериканке. Она заметила, насколько смуглее ее кожа в сравнении с окружающими бледными посетителями ресторана. Проведя все детство под безжалостным солнцем Ки-Уэста, Мадлен получила в подарок естественный загар на весь год. К тому же ее мать была кубинкой, а пра-пра-прабабка (хотя об этом никто никогда не догадался бы) — рабыней, которую испанцы привезли из самого черного региона Африки, из земли народа йоруба, на Кубу, чтобы она возделывала сахарный тростник на плантациях. Однако Мадлен являлась и дочерью своего отца: она была высокой, стройной и не красилась, не унаследовав от матери ни ее приземистую фигуру, ни сексапильные латиноамериканские изгибы, ни взрывной темперамент.

Взглянув на свое отражение в последний раз, она решила, что у нее прямо на лбу написано «плутовка». Ее непринужденная улыбка, манера двигаться, то, как она отбрасывала с лица прядь черных волос, — все говорило о том, что эта женщина довольна собой, хотя, по правде сказать, Эдмунд Фьюри был прав: она чувствовала себя не в своей тарелке.

Она повернулась к Гордону, у которого именно в этот момент в кармане пиджака пронзительно зазвонил мобильный. Он мог бы и не отвечать, однако отвернулся и приглушенным голосом стал с кем-то говорить. Мадлен попыталась не придавать значения этому назойливому звонку, но, когда разговор был окончен, не сдержалась и отпустила комментарий насчет его невоспитанности и постоянно включенного телефона.

— Сейчас не помешало бы и выпить, — спокойно заметила она.

— Да, но не здесь.

Гордон встал и направился к двери. Мадлен пришлось быстренько схватить сумочку, жакет и зонтик, чтобы не отстать от него. За ними с высокомерным видом наблюдал официант.

— Прошу прощения, — пустилась в объяснения Мадлен, — мы опаздываем на трамвай.

— Мадам, — нахмурился мужчина, — в Бате нет трамваев.

— А в вашем ресторане, сэр, нет официантов! — отрезала она, протискиваясь мимо него.

Под Палтни-бридж тихо перешептывались воды Эйвона. Гордон шел немного впереди, направляясь в ресторан на Аргайл-стрит. Руки он засунул глубоко в карманы плаща, капюшон которого был небрежно откинут на плечи. Мадлен хорошо знала эту привычку идти немного впереди, когда он раздражен. Она старалась его догнать, а он все убыстрял шаг. Эта была одна из привычек Гордона, которую она так и не смогла перебороть.

Ускорив шаг, она дотянулась до его руки и сказала:

— Эй, брось! Давай не будем портить вечер. Ты сердишься, потому что голоден, вот в чем дело. Может, просто вернемся ко мне? Лучший бар в городе тот, где дают поесть. Я запаслась провизией в супермаркете «Сейфуэй» на все выходные.

Он чуть замедлил шаг и снисходительно сжал ее руку.

— «Сейфуэй» — дрянь. Я отовариваюсь в «Марксе».

— Ладно, тогда пойдем к тебе, — ответила Мадлен, заставляя его остановиться и посмотреть ей в глаза.

На одно мгновение его лицо изменилось.

— Нет, пойдем лучше к тебе.

Она пристально посмотрела ему в глаза. Мадлен всегда доверяла своим инстинктам — обостренным, улавливающим едва различимые звоночки.

— К черту, забудь о еде! Давай пойдем к тебе — просто для разнообразия.

Он снова взглянул на часы.

— Мне нужно поменять белье, простыни и…

Она долго не сводила с него взгляда.

— Почему-то мне внезапно пришло в голову, что на этих простынях уже кто-то лежит.

По лицу Гордона промелькнула тень, но секунду спустя его напряженные плечи расслабленно опустились.

— Брось, Мадлен, мы никогда ничего друг другу не обещали. У нас же отношения иного рода, верно?

Она уставилась на него, не зная, что ответить.

— Я раньше никогда об этом не задумывалась, — наконец сказала она.