«Одним словом, мил человек, беда у него стряслась, — сетовал рыболов. — Кто говорит, сам того, вроде как разорился. Было дело — до забастовки дошло. А кто — уделали, мол, конкуренты его. Так что у Морозихи вполне можно. Где, говоришь, живет-то? Ну, так пошли, провожу, по пути… На Лесной, семнадцать, свой дом. Угости-ка еще одной… Ишь, какие интересные теперь делают!» — сказал, рассматривая тонкую сигарету белого цвета с длинным фильтром.

Легко выходящий на контакт, Филя быстро познакомился с Сергуней, сторожем при фабрике, которую при наступившем бардаке вроде как и охранять-то нет нужды, не производит она нынче ничего такого, за что еще деньги могут заплатить. Разве что оборудование ценное, но там — своя охрана, районные менты подрабатывают, жить-то все хотят.

Так, за неспешной беседой, скорее воспоминаниями, подошли к довольно-таки добротному дому, принадлежавшему Ефросинье Морозовой. Прямо-таки живая история, подумал Филипп, вспомнив музейную картину про боярыню — тоже Морозову: суровая баба, бунты, стрельцы, староверы… Но здешняя сразу показалась Филе куда привлекательней. Представляя гостя хозяйке, действительно совсем даже и не старой женщине, а наоборот, пышной и розовощекой, прямо-таки кровь с молоком, если кто понимает, возившейся на огороде с прополкой — ее руки в желтых резиновых рукавицах сжимали пучки мелкой морковной и свекольной ботвы, — Сергуня отрекомендовал его уже в качестве своего хорошего знакомого. Знать, рассчитывал на ответный ход со стороны приезжего. И не ошибся.

Легко договорившись с Фросей, что та сдаст ему на недельку свою пустующую веранду, Филя протянул Сергуне «денежку». Тому как раз должно было хватить и на бутылку с чекушкой, и на кольцо «краковской» — видел эту колбаску Агеев на витрине в магазине, ну, и батон там, — как бы с новосельем-то надо? Да без вопросов! И рыболов, оставив у дома свою снасть, скорым шагом отправился в «Продукты», а Филя поднялся на веранду, куда вскоре явилась и хозяйка. Она, заметил московский гость, приоделась: кофточка была другая, туфли вместо галош с вязанными носками, юбка не мятая — словом, было видно, что отнеслась к постояльцу доброжелательно, вот и заглянула поговорить да поинтересоваться. Ну, рыбалка — это понятно, тут многие от зари до зари на воде пропадают. А питаться-то гость как желает? В столовку фабричную бегать? А зачем? Так и не работает она. Можно и здесь договориться, обед там, то, другое, опять же и мужчина в доме — мало ли, починить чего. Забор, вон, поправить бы, если время будет, ясное дело. Время обязательно будет, уверенно подтвердил Филя и попросил сегодня же, немного позже, показать, где у такой милой хозяюшки непорядок с забором. «Ну, а с приездом-то, стало быть, как оно? — поинтересовался в свою очередь Филя. — Нет возражений?» Фрося даже зарделась слегка, она была вовсе не против того, чтобы маленько отметить приезд, — не пьянки же ради! — и заторопилась с огорода на закуску собрать зелень свежую — лучку, петрушечки, укропу, вон и картошечка от завтрака еще осталась, на сале жаренная, разогреть — одна минута. И Агеев с таким горячим аппетитом потер ладони, да так хищно ухмыльнулся, что хозяйка радостно рассмеялась: уж больно хорошо у него это получается!..

«Контакт есть!» — мог с уверенностью доложить в «контору» Филипп Кузьмич, и, похоже, для начала он будет очень полезен. Слухи слухами, а народу иной раз известно многое такое, о чем и не догадываются даже слишком заинтересованные следственные органы. Вот и представился шанс в селе — вообще, а на фабрике — в частности «провентилировать» обстановку. Но не сейчас, позже.

А с Сергуней что делать? Да прямо завтра же, с утра пораньше, махнуть на речку, а там и побалакать «за жизнь». Хозяйка — другое дело, она еще сегодня все расскажет, про что знает, не утерпит, главное ведь что в таком деле? Подход правильный. Ишь, как глазки посверкивают да пышные щечки с веселыми ямочками алеют! Хорошая хозяйка — славная, спорая, грех такой не помочь в ее давным-давно известных всему миру житейских заботах…

Покидая «Глорию», чтобы главным образом подготовить приезд в Бобров адвоката Гордеева, то есть, не привлекая к себе внимания, собрать максимум сведений о совершенном уголовном преступлении, — надо называть вещи своими именами, — Филипп Агеев имел перед глазами, план своих действий.

Под первым пунктом у него стояло само предприятие. Что оно собой представляет? Каковы доходы и расходы? Сколько народу работает? Как работалось населению до «самоубийства» хозяина и когда начались трудности на производстве с оплатой труда? Что по этому поводу думают сами рабочие? Что думают и в их семьях, на которых в первую очередь отражаются качество работы и оплата труда главных работников? Не «заводил» ли их кто-то специально? Жены часто знают больше своих мужей-кормильцев. Заодно неплохо было бы выяснить, кто у Краснова был в поставщиках материалов и кто из партнеров занимался сбытом продукции? Наконец, необходимо было «пошарить» среди приятелей самого предпринимателя: в бизнесе — это известно — нет места дружбе, а уж абсолютного доверия — тем более.

Одним словом, Гордеев, как человек, уже съевший собаку в подобных делах, быстро набросал целую груду вопросов, каждый из которых требовал отдельного времени и осмысления, причем его требовалось много — и на то, и на другое. И все это надо было сделать быстро и оперативно, поскольку столичный адвокат не рассчитывал оставаться в Боброве надолго. У него имелось немало и других, куда более важных дел. Просто он уступил настоятельным просьбам старого товарища Александра Борисовича, а также проникновенным взглядам прелестной в своей грусти Верочки, обещавшей хорошую награду за успех.

Цифрой «2» был отмечен ростовщик, о котором той же Вере Красновой было известно, казалось бы, все и ровным счетом ничего, кроме фамилии Плюхин, а по-местному — Плюшкин. Ни адреса, и никаких иных конкретных сведений. Народ знал о нем, многие у него находились в должниках, известно, что ссужал практически всем, кто просил, и при этом не боялся, что будет обманут. О чем говорит? О надежной «крыше» — в первую очередь. Значит, все-таки известен?

В расписке, которую показал Вере следователь Прыгин, но оставил у себя в деле, которое не стал возбуждать, стояла только подпись ростовщика. И никаких других документов, подтверждающих тот факт, что Борис Краснов брал деньги в долг и дважды переносил сроки возврата их, тоже нигде не было. Даже копий. Таким образом, если этот Плюхин действительно существует и занимается ростовщичеством, у него, как у каждого «аккуратиста» в подобных делах, должны сохраниться подтверждения этого факта как свидетельства его полной законности.

Далее. Вполне возможно, заявит он, что они уже уничтожены им же самим — за ненадобностью. Ну, вот скажет так. Но тогда у следственных органов, которые пожелают возобновить расследование «самоубийства», обязательно возникнет справедливое сомнение в том, что вся операция со взятием денег в долг, а затем и с возвратом его была осуществлена на самом деле. Другими словами, история с должником выдумана для прикрытия явного преступления. И первым же среди возможных заказчиков убийства Краснова будет назван сам Плюхин. Вряд ли ростовщик пойдет на такой шаг, наверняка он тщательно сохраняет долговые бумаги. Но вот захочет ли показать, что называется, первому встречному — это вопрос. Конечно нет. Но — должен. Значит, придется исходить из этого «постулата», как иногда выражается для того, чтобы произвести впечатление, друг и покровитель «Глории» Константин Дмитриевич Меркулов, зам. генпрокурора. Ладно, решил Филипп, с «постулатом» разберемся, был бы налицо этот Плюшкин, которого знает «весь город».