Но я неотвязно думал о большом спорте. Причем я уже не был любителем. На самом деле, спорт – один из лучших способов обучения жизни. Там ты всегда в определенном коллективе, где развиваются свои отношения, порой совсем непростые. И у тебя есть цель. В жизни она не всегда есть, не у каждого, а в спорте она есть всегда. Ты прикладываешь максимум усилий для того, чтобы ее достичь. И в результате честной и ответственной работы ты всегда чего-то достигаешь. Помню, когда у меня случился прорыв. Мы с моим другом Сашей Новичковым пахали как папы Карло. Тренировка заканчивалась, а мы шли в зал и пахали со штангой, приседали. Уж такую утвердили мы себе программу: качаться, приседания, потом прыжки, потом опять со штангой. Я очень хорошо помню этот свой «прорывной период»: полгода мы пахали, и на тебе – вот он результат! Я поднял планку на 10–15 см, то есть сразу вышел на приличный уровень. Для школьника.

Начал выступать за сборную Казахстана. Выиграл чемпионат Казахской ССР. Причем у меня был такой результат, с которым можно было в общем-то выиграть и союзные соревнования. Но тогда же наступило и прозрение.

Один из последних моих прыжков на школьном стадионе

Это случилось на спартакиаде (так назывались тогда чемпионаты среди школьников, все было очень серьезно, под это дело была выстроена целая система) в Киеве, там прыгали ребята из школы Ланского – знаменитая школа была. И вот я, чемпион Казахской ССР среди школьников, увидел, как они это делают.

Они выиграли у нас запросто – что называется, одной левой. Но меня это ничуть не смутило, а я просто понял вдруг, что это не мое. Просто увидел, что существуют люди, которые могут это делать значительно лучше меня. И я абсолютно осознанно сделал вывод, что мне уже не надо так много времени тратить на это. Я почувствовал свой предел. Потолок. Значит, надо заняться чем-то более перспективным. Тем более у меня тогда были уже другие мечты, манили иные ориентиры.

Мне почему-то тогда очень хотелось учиться в МГИМО. Но я догадывался, что так с ходу туда не поступишь, и поехал сначала в Свердловск поступать на юридический. Думалось, закончу юридический, а потом уже «с языком» пойду в МГИМО. У меня была выстроена длинная программа. Я без плана в общем-то никогда не жил. Планы рушились, менялись, ссорились один с другим, но я все-таки старался придерживаться некой стратегии. Причем мои планы порой были взаимосвязаны чисто интуитивно: вот хотел я быть то ли следователем, то ли адвокатом и странным образом считал, что это как-то совместится потом с дипломатической деятельностью. Видимо, еще наивность детская присутствовала во всем этом…

В первый раз я попал в Свердловск, когда там шла кубриковская «Одиссея». Проходил какой-то фестиваль в кинотеатре «Космос». Это словно был еще один кинематографический «звоночек» для меня. Свердловск – большой город, причем не только по сравнению с Павлодаром, но и по общероссийским меркам. В РСФСР только в Свердловске, после Москвы и Ленинграда, имелась своя киностудия. Но тогда я и не подумал об этом.

Зато я быстро понял, что профессия следователя и вообще юридическая карьера в моем случае – иллюзия. Даром что Свердловский юридический институт был тогда одним из лучших.

Образовалась пауза, которую я решил заполнить работой на Павлодарском тракторном заводе. Там и родители мои работали, и я туда пошел – в бюро эстетики. Дело в том, что я неплохо рисовал. Вот и чертил там всякое на ватмане, закрепленном на планшетах. Цвета подбирал для покраски цехов и станков. В общем, это была симуляция деятельности. Пользы заводу от меня было немного, зато мне от него – с лихвой: новый опыт, взрослые люди, заводской коллектив… Про это вообще можно отдельную книгу написать. Там я стал заводским парнем в общем-то. Надо сказать, что этот большущий завод, Павлодарский тракторный, гремел тогда на всю страну. И в меня это впиталось все-таки. Я полюбил ходить по цехам – надо было по работе то одно мне, то другое посмотреть, обмерить какие-то трубы, станки, помещения. Я там бродил, вдыхал запахи и ощущал какое-то родство со всем этим. Я же сызмальства жил «при заводе». И детский сад был при заводе, и родители на нем работали. И этот пафос, эта заводская романтика сидели где-то внутри.

На распутье, в моем павлодарском дворе…

Я проработал там около полугода. Легкой атлетикой я еще занимался тогда, но уже больше для здоровья, а не для спортивных рекордов. Чтобы быть в тонусе, в форме. Вообще я считаю, что человека хорошо занимают занятия спортом. Хуже, когда он плюет в потолок.

Помню, шли мы с тренировки с Сашей Новичковым – друг закадычный у меня был, ну и есть, просто редко видимся, он в Свердловске живет. Саша и говорит: «Слушай, а давай в архитектурный?» А он был на год младше меня и соответственно годом позже заканчивал школу. То есть он заканчивал школу, а я уже работал на тракторном. И он предложил мне поступать в Свердловский архитектурный институт. Ты, мол, уже был в Свердловске, знаешь, что там да как. А мы оба рисовали в общем-то прилично. Я говорю: «Ну давай!» Это был какой-то минутный порыв. Вообще-то я никогда не планировал поступать в архитектурный.

Мы очень смешно готовились к поступлению. Там ведь абитуриентам нужно было представлять много работ. А где взять, к примеру, в Павлодаре гипс? И мы с Сашей вырезали скульптуру сначала из пенопласта. Скажем, голову античную. Затем красили ее белой краской, чтобы было похоже на гипс, а потом уж это изваяние рисовали с натуры. Ведь на гипсе – определенная светотень. А у экзаменационной комиссии были ко всем поступающим единые требования – рисунки с гипсовой натуры подай им, хоть тресни. Оказалось, что для архитекторов гипс – это святое, везде и всегда. Конечно, то, что мы мастерили, не было гипсом в прямом смысле слова. Все-таки поверхность была сформирована краской. Но мы хоть потренировались.

Тогда мне вообще казалось, что рисовал я здорово. Но потом, как увидел, как ребята там, в архитектурном, рисуют… В общем, самомнения убавилось.

Но как бы там ни было, мы с Сашей, подготовившись, поехали в Свердловск и поступили. Если оценивать по 5-балльной системе, я все-таки тогда рисовал на четверочку.

Именно тогда, когда мы с Сашей поступили, Свердловский архитектурный существовал первый год в новом здании. Однако новым его можно было назвать условно: само здание было старым, оно все было наполнено коммунальными комнатушками. И нам под институт отдали один или два этажа, откуда были выселены жители. Всего в том здании было шесть этажей. Старый подковообразный дом, внизу – ресторан, кафе, не имевшие к нам никакого отношения.