С е л и х о в. Призвание! Риск! Дерзание! Слова… трескотня. Думайте! Думайте! (Уходит.)

М а р и я. Николай Аркадьевич! (Всем.) До свидания. (Уходит.)

Л е н ь. Пойду-ка и я к своей Дарье. (Берет ведро, в котором охлаждалось вино, и уходит.)

Посмотрев друг на друга, Дина и Корчемный невесело рассмеялись. Дина убирает со скатерти посуду и складывает в плетеную корзину.

К о р ч е м н ы й. Спасибо, Дина.

Д и н а. За что?

К о р ч е м н ы й. За поддержку. Да уж разом и за все другое. Если всерьез говорить, за эти два месяца, что вы здесь, вы мне очень помогли.

Д и н а. Иначе и нельзя. То, к чему вы стремитесь, — это же важно для пас… и вообще для науки.

К о р ч е м н ы й. Наука… Помните? «В науке нет широкой столбовой дороги, и только тот может достигнуть ее сияющих вершин, кто, не страшась усталости, карабкается по ее каменистым тропам»… А тут — Коленька Селихов… Был у нас в деревне такой дьячок Еврасий. Бу… бу… бу… Установлено господом богом, не нам, грешным, рассуждать… Вот — позиция. Но время, время не остановишь… (После паузы, с подъемом.) А как много хочется сделать! Хочется войти в науку с чем-то большим, проблемным. Ради этого стоит жить!

Д и н а. Конечно, Андрей.

К о р ч е м н ы й. Так поддержите же меня. Еще, всегда… Чтобы я чувствовал себя еще сильнее…

Д и н а. Чем же я вас так поддержу?

К о р ч е м н ы й. Мне… трудно. Просто по-человечески трудно. Иногда мне достаточно одного вашего взгляда, улыбки.

Д и н а. Если это поможет, я готова улыбаться.

К о р ч е м н ы й. Я прошу не о том. Впрочем, об этом не просят.

Повесив на руку корзину, с гитарой на плече, Дина, растерянная, стоит перед Корчемным.

Д и н а. Андрей Васильевич, уже свежо. Я пойду домой.

К о р ч е м н ы й. Постойте… еще минуту.

Д и н а. Ах, как сыро, зябко… Я побегу.

К о р ч е м н ы й. Дина!

Д и н а. Видите, я вся дрожу…

К о р ч е м н ы й. Вижу… В первый же день, как вы приехали… с первой минуты…

Д и н а. Андрей Васильевич…

К о р ч е м н ы й. Дина, в мыслях я связал с вами свою судьбу. А я от задуманного никогда не отступаю.

Д и н а. Вы же знаете, я… люблю Николая.

К о р ч е м н ы й. Вы не любите его! Вы привыкли к нему. Привыкли думать, что любите. А вот приехали — и вам стало скучно.

Д и н а. Не смейте! Он лучше вас, лучше всех!

К о р ч е м н ы й. Дина, вы не хотите признаться даже самой себе.

Д и н а. Перестаньте! (Убегает.)

К о р ч е м н ы й смотрит ей вслед, потом берет оставленные Диной гитару и корзину и поднимается по ступеням, направляясь к дому.

Появляется К о н ы ш к о в, молодой, высокий, немного неуклюжий. Сбросил рюкзак. Подошел к месту, где выпивали.

К о н ы ш к о в (поднял бутылку). Кислятина… (Смотрит на землю.) Трое мужчин, одна женщина… Нет, женщин было две. Одна из них курит… (Прислушался — где-то засвистела птица. Повторяет ее свист. Потом, явно ища кого-то, направляется к ступеням, ведущим к дому станции.)

Появилась А с я.

Ася!

А с я. Здравствуйте, Петя… Что это у вас?

К о н ы ш к о в. Дудка.

А с я. Играете?

К о н ы ш к о в. На то и делал.

А с я. А что-нибудь такое… настоящее сыграть сможете?

К о н ы ш к о в. Что же вам такое?

А с я. Грустное… но чтоб не очень, с грустинкой.

К о н ы ш к о в. Попробуем. (Играет.)

А с я. Как настоящий инструмент!

К о н ы ш к о в. Главное — легкий. Поиграл, положил в карман, да и пошел дальше.

А с я (приподнимая рюкзак Конышкова). Все кочуете?

К о н ы ш к о в. Нет, нынешнее лето почти оседло живу. Нынче я не в поисковой, а в разведывательной партии. Здесь, в двадцати километрах, железную руду нашли. Лагерь там разбили. Шахты закладываем. Большой завод будут ставить. Тем более что уголь поблизости. А город бы здесь… Смотрите, какой простор… (Кричит.) Ого-го-го!

Откликается эхо. Послышался баян Матвейкина.

А с я. Алешка…

Появляются М а т в е й к и н, С т е п а и М и ш а.

М а т в е й к и н. Геология, привет! Забавляемся?

А с я. Дудочка у Петра Ивановича чудесная.

М а т в е й к и н. У нас погромче… (Играет на баяне.)

Конышков вторит баяну на своей дудке. Матвейкин заметил это, резко оборвал игру.