– А как же цвета? Вдруг рамка будет плохо сочетаться с вашим квадратом? Мы же не знаем, какие ткани вы используете для своего рисунка.

Женщина, сидевшая на другом конце комнаты, позвала Агнесс на помощь. Та направилась к ней и, оглянувшись через плечо, ответила подругам:

– Я буду использовать цвета поместья Элм-Крик. И вы делайте так же.

Диана состроила мину.

– Не самая точная установка!

Сара, смеясь, закивала, но ей показалось, что она поняла замысел Агнесс. Вечером все в усадьбе настроились на грустный ностальгический лад. Прошедшая неделя оказалась богатой впечатлениями, и женщины, которые вначале не были даже знакомы, теперь чувствовали, что будут дружить всю жизнь.

– Надо бы на прощальные вечера приглашать юмористов, – шепнула Саре Сильвия, пока гостьи со слезами на глазах обнимались, обещая звонить и писать друг другу. – Я на все готова, лишь бы обстановка была повеселей, – прибавила она и прижала руки к груди, словно от чего-то обороняясь.

Утром, когда усадьбу осветило солнце, гости как будто приободрились. Сдержав свое обещание, Сильвия и Сара пригласили всех в краеугольное патио на последнюю совместную трапезу. На столе, накрытом ярко-желтой скатертью, появились подносы с хлебцами и печеньем, фрукты, кофейники, графины с соком. После завтрака все опять уселись в круг – на этот раз для игры «Покажи и расскажи». Каждая из женщин демонстрировала то, что сделала за неделю, и говорила, чем ей особенно запомнилось время, проведенное в поместье Элм-Крик. Своими творениями остались довольны все, от Рене, которая начала работать над блоком для мемориального полотна, до новичков, которые просто сшили вместе несколько кусочков материи. Гостьи с теплотой вспоминали свечную церемонию, вечерние посиделки в уютных номерах, задушевные беседы во время прогулок по прекрасному саду.

Наконец настала очередь Кэрол. Она показала узор из треугольных лоскутков, выложенных звездочкой, и сказала, что с удовольствием займется одеялом для новорожденного, если дочь окажет ей необходимое содействие, то есть сделает ее бабушкой. Послышались смешки. Только Сильвия вздохнула – так, что никто, кроме Сары, не услышал. Сама Сара стиснула зубы, чтобы не выпалить: «Принимать такие решения – это мое дело. Мое и Мэтта».

– А какое из воспоминаний окажется наиболее ярким, я еще не знаю. – Кэрол окинула взглядом круг, но на дочь предпочла не смотреть. – Может быть, самые приятные впечатления у меня еще впереди. Я решила здесь задержаться.

Другие гостьи принялись удивленно и радостно ахать. Сара едва различала их восклицания сквозь шум в ушах.

– Но… но… как же работа? – с трудом проговорила она.

– Я позвонила в больницу, сказала, что у меня непредвиденные семейные обстоятельства, и мне дали четырехмесячный отпуск.

Четыре месяца… Сара, оцепенев, кивнула. Непредвиденные семейные обстоятельства? Так и есть. Женщина, сидевшая сзади, похлопала ее по спине и поздравила с радостной новостью. Сделав над собой усилие, Сара ответила вялой улыбкой. Четыре месяца. За это время можно все исправить или, наоборот, испортить так, что уже не восстановишь.

Сара вырезала восемнадцатидюймовый квадрат кремовой ткани. Затем подобрала кусочек зеленой материи. Это был цвет могучих вязов, выстроившихся вдоль дороги к поместью Элм-Крик – ее дому, в котором она перестала чувствовать себя как дома, когда в нем поселилась Кэрол. Более светлый оттенок зеленого перекликался с травой на огромном газоне, а более темный – с листьями роз (они росли в северном саду, и Мэтт нянчился с ними, как с детьми). Для неба над Уотерфордом Сара, предвидя грозу, чуть было не взяла серый цвет, но все же остановилась на светло-голубом. Наконец, синим цветом она решила обозначить ручей, давший название поместью [1] . Он, бормоча, бежал себе и не думал о том, радуются или плачут обитатели его берегов.

Для фона рамки Сара использовала тот же кремовый цвет, что и для центра, а поверх уголком к уголку наложила маленькие голубые, синие и зеленые квадраты. Квадрат символизировал основательность и уравновешенность жизни в усадьбе, а также стену, которую они с Кэрол возвели между собой и на которую неизбежно натыкались, даже если шли друг другу навстречу. Когда мать сообщила свою новость, Сара почувствовала себя так, будто ее заперли, загнали в угол. Открытое противостояние, которое она всегда смутно предчувствовала, теперь было неизбежно.

В понедельник, после занятия, Сара вручила свой фрагмент одеяла Диане. Та развернула его и, подняв за верхние концы, внимательно рассмотрела.

– Ты, наверное, все выходные над ним просидела. И как тебе удалось выкроить время? Твоя мама ведь еще здесь?

– Да.

Уловив в Сарином ответе странную нотку, Диана отвлеклась от одеяла. Под глазами у подруги залегли тени, и она то и дело устало посматривала через плечо.

– С тобой все в порядке?

Обычно Сара держалась спокойно и уверенно, а сегодня весь день была какой-то нервной и колючей.

– Все нормально. – Она вырвала из рук Дианы свой квадратик и сложила его. – Просто не хочу, чтобы Сильвия это увидела. Мы ведь, если помнишь, собирались сделать ей сюрприз. Так что давай поосторожнее.

– Да расслабься ты. Сильвия на кухне, а видеть сквозь стены она не умеет.

Диана взяла сложенный квадратик и спрятала его в сумку. Подруга все больше напоминала ей ее старшего сына Майкла, но для подростка такое поведение в порядке вещей. А у Сары какое оправдание?

Махнув на прощание Гвен, которая вела сегодняшнее занятие, Диана вышла из комнаты. Когда-то это была бальная зала. Паркет остался, но на возвышении для музыкантов теперь сидели одеяльщицы, чьи столы заменили пюпитры. Диане не довелось видеть игравший здесь оркестр, зато Сильвия и Агнесс его помнили. Они так красочно рассказывали о приемах, которые устраивались в поместье, что ей иногда казалось, будто она и сама на них присутствовала.