Шрифт:
Да, пришли все, но в субботний день Благодарения общей трапезе предшествует речь.
На возвышение, в аккурат под люком утилизатора, неизменно прямой, что редкость при таком росте и худобе, и неизменно насупленный забрался текстильщик Сонаролла.
Колючие глаза из-под сдвинутых бровей обвели толпу.
Многие животы, замолкнув на полуслове, подавили призывную песнь.
– Восславим его, того, кто вырвал нас – недостойных из мрака греха. Восславим того, кто начертал путь и сделал первый шаг. Восславим того, кто взял нас в попутчики! – хриплый, но зычный голос проникал в уши и умы, понукал понимать и отвечать.
– Восславим! – затянул неровный хор голодной паствы.
– Восславим того, кто построил сей дом!
– Восславим!
– И отправил его к звездам!
– Восславим!
Сонаролла умел говорить, не кричать недорезанной скотиной, как это делал глава цеха пищевиков Джованни Гварди и не мямлить себе под нос, скрипя челюстями, как архивариус Линкольн, а говорить – размеренно, слаженно. Затрагивая что-то внутри, да так, что даже недовольные желудки заслушивались, на время забывая о насущном.
– … и оставил нам заповеди!
– Заповеди.
– По которым мы живем!
– Живем.
– Не убивай!
– Не убивай.
– Не лги.
– Не лги.
– Не кради.
– Не кради.
– Не прелюбодействуй…
Люди охотно повторяли, вслед за выступающим. Главным образом потому, что перечисление заповедей означало конец речи.
– Я не бог! – прокричал Сонаролла последний завет.
– Не бог, - дружно согласилась с ним толпа.
– Ешьте, братья и сестры, вкушайте плоды труда вашего и радуйтесь. Радуйтесь, ибо Учитель, глядя на вас – детей со своего звездного жилища, радуется, вместе с вами.
Сидящий рядом с Олегом старшина Стахов, с последними словами выступающего, громко скрежетнул зубами.
***
"Я – Селим Щур – потомственный аграрий вступил в конфликт с Родионом Ю-чу – цех химиков по причине, что брат Ю-чу называл нас – аграриев – землеройками. Так как на встречное обвинение, что все химики – пробирки он не обиделся, я дал ему в морду.
После падения брата Ю-чу на пол, ногами я его не бил, а лишь слегка пинал, из человеколюбия и желания убедиться, что с ним все в порядке".
Объяснительная.
Эхо подхватило их шаги, щедро засевая нежданными звуками металлические ярусы и фермы. Шепот отлетал с готовностью, возвращаясь многоголосым гулом.
– Г-где твой лаз?
Шурик вжал голову в худые плечи, ожидая ответного возмущения эха. Странно, на этот раз неугомонное молчало.
Тусклый свет синих ламп щедро награждал окружающие конструкции корявыми когтями, острозубыми челюстями и полными голода и ненависти глазами. Эхо помогало ему, рассыпая крики и стоны, рожденные явно не их тихим перешептыванием.
– Скоро, еще два яруса.
Или Шурику показалось, или голос Тимура дрогнул.
Отец Щур на одной из проповедей рассказывал про ад, куда попадают души не верящих в Учителя грешников. Картины, описываемые святым отцом, на удивление совпадали с пейзажем заброшенных секторов.
– Ты что, струсил?
– Н-нет, - стуча зубами, ответствовал Шурик. Или показалось, или в вопросе товарища звучала надежда.
В свете синих ламп наливные бока яблок утратили значительную часть привлекательности, собственно, Шурик никогда не любил яблоки, особенно «Белый налив», особенно незрелый… то ли дело – груши…
– К-кажется сюда.
Зубы товарища отбили легкую дробь.
В начале пути приходилось прятаться от встречающихся групп техников и уборщиков. Забираясь в темные углы под лестницы, мальчишки хихикали над недогадливостью взрослых.
– Ув-верен?
Сейчас Шурик очень жалел, что ни одна из групп не обнаружила их. Ну влетело бы от матери, ну пожурил бы Отец Щур. В мертвом свете далекая взбучка сравнивалась с легким поглаживанием.
– Н-нет.
– В-вернемся?
Тимур сделал вид, что задумался, даже старательно сдвинул брови, как это делал Сол Харлампов – староста их блока перед тем, как пройтись по матушке нарушителя спокойствия. Лишь зубы товарища продолжали выбивать предательскую дробь.
– П-пожалуй. И тут же, не дожидаясь ответа Саши, припустил в обратном направлении.
***
У пьяницы синяя рожа, а у техника – кожа.
Из сборника «Устное народное творчество»
Синие лампы отбрасывали синие тени. Точнее, тени отбрасывали предметы: столбы и опоры, растяжки и перила, фермы и лестницы, облагороженные сапфировым сиянием источников скудного освещения. Под стать одеждам. Странно – в синем сиянии, синие одежды приобрели землистый цвет – цвет траура.