— Хватит пялиться на меня, — отрезала она, и я встал, чтобы взять еще одну меховую мантию и набросить на ее плечи. — Как будто я какая-то экзотическая птица или красивый витраж в церкви. Мирнин, верно? Ты всегда такой грубый?

— Полагаю, да, — ответил я. — У нас не так много гостей. — Или вообще гостей, подумал я, но не сказал. От этого ей бы стало более неловко. — Не хотите виски?

— Шотландский виски? — вздрогнула она, и на этот раз я не думаю, что это было от холода. — Противный и дымчатый. Нет, со мной все будет хорошо. Один вечер без напитков не убьет меня, хотя запах этого меха может. Ты недавно убил эту бедняжку?

Я понюхал. Она была права, запах действительно отвратительный, но не думал, что человеческие носы могут быть настолько чувствительны.

— Ему уже несколько лет, — заверил я ее. — Предпочитаете мерзнуть?

— Нет.

— Тогда задержите дыхание.

Она издала звук, который был наполовину оскорбленным, наполовину смехом, и искоса бросила на меня взгляд этих бледно-янтарных глаз. Волчьих глаз, подумал я. Диких и красивых.

— У тебя есть чувство юмора. Не стану скрывать, я поражена. Не думала, что твой вид может смеяться.

— Я нахожу многие вещи смешными, — ответил я. — Мой учитель говорит, что это недостаток.

— Кстати о твоем учителе, — сказала она. — Когда я буду иметь удовольствие…

— Я здесь, госпожа О’Лоинсич. — Он шагнул из тени — тени для нее, я же видел, как он шел по длинному, в основном разрушенному коридору — и элегантно поклонился ей. — Ваши письма были очень интересны. Я рад, что вы приехали.

Он не протянул ей руку. Она не возражала и медленно кивнула ему. Я понял, что она смотрит на него так, как не смотрела на меня. Я обратил внимание на учителя, пытаясь понять почему. Он был низким мужчиной, по-своему гибким и опрятным; темные волосы коротко острижены, густые брови и очень длинные ресницы. Бледный, конечно же, как и все вампиры, хотя его кожа более темного оттенка, чем у меня. Я не знал его истинные корни. Итальянские? Португальские? Более древние, еще во времена Рима? Он никогда не говорил, и на всех языках, которым он меня учил, у него безупречное произношение.

Полагаю, женщины находят его привлекательным. Я так не считал, но в таких вещах у меня мало опыта. Гвион едва казался человеком большую часть моего времени с ним. Я никогда не считал его иначе как опасным.

— Я Гвион, — сказал мой учитель. Это валлийское имя, но это не имело значения. Я вообще не верил, что оно настоящее. — Ваши труды на тему универсального семени информативны. Я едва поверил…

— Что я женщина? — сказала Сорча, подняв длинный, острый подбородок. Мой учитель даже глазом не моргнул. Казалось, что у его глаз нет радужки, только зрачки. Могу сказать, что он сосредоточился на ней с неестественной интенсивностью, но я не знаю, почему. Еще меньше я понимаю, почему она позволила это, когда меня резко упрекнула.

— Вовсе нет. Я едва поверил, что вы живете так далеко от центров великой алхимической науки, — спокойно закончил он. — Многие замечательные алхимики были женщинами. Благородная царица Клеопатра, к примеру. Нет, я только удивился, что читал мало ваших работ. Вы должны быть гораздо более знаменитыми в наших кругах.

На щеках Сорчи появились пятна цвета. Я задавался вопросом, не может ли она перегреться из-за огня и мантии. Я мог слышать ускорившееся биение ее сердца, ее запах приобрел новые, богатые нотки. Не только кровь, но… и что-то еще. Я встревоженно сделал шаг назад. Я не хотел иметь ничего общего с таким обескураживающим возмущением.

Гвион же шагнул к ней. Как и я, он носил простую черную мантию, как у священника или ученого. Он протянул ей руку.

— Идемте, — сказал он. — Позвольте мне показать вам, как я приготовился к эксперименту. Думаю, вы останетесь довольны. Знаю, что вы устали с дороги. Потом вы можете спать так долго, как захотите. Обещаю, вам будет очень комфортно.

Я хотел спросить, где он намеревался предоставить ей ночлег, потому что он не просил меня подготовить одну из разрушенных комнат в замке; мне самому кроватью служила мягкая земля около комнаты, где мы держали наше оборудование, потому что моим долгом было охранять его. Я открыл рот, чтобы поднять этот вопрос, но Гвион сверкнул на меня взглядом.

Ничего не говори.

Сообщение ясно как день, я опустил голову и даже не смотрел, как он вывел ее из комнаты.

Как только они ушли, я снова смог двигаться, и я начал собирать и складывать упавшие мантии. Она осталась завернутой только в одну, когда ушла. Сложив оставшиеся две, я поднес их к носу и понюхал. Она была права. Они пахли разложением и гниением.

Но они также пахли ее кожей, и это утешало. Я решил, что она может мне понравиться. Я хотел бы снова рассмешить ее.

Я заставил себя положить мантии обратно в провисший шкаф, в котором я нашел их — к большому удовольствию семейства крыс, которых я потревожил — и пошел за ингредиентами, которые учитель попросил меня принести в лабораторию. Они были далеко, в комнате на другой стороне крепости, и, хотя, как правило, я быстро перемещался, я был достаточно осторожен на этот раз, учитывая летучесть некоторых соединений, которые я нес.

Когда я открыл дверь в знакомый, дымный кабинет, я увидел, что Сорчу О'Лоинич одолела усталость. Она лежала ничком на столе, руки болтались по сторонам, и она была укрыта меховым халатом.

Мне потребовалось мгновение, чтобы понять, что ее тело было слишком тихим. Сердце билось, но слабо. Быстро. Лихорадочно.

Я стоял с руками, полными бутылок и элементов, и я понял очень много вещей, все сразу.

Во-первых, что Гвион никогда не просил меня подготовить для нее покои, потому что никогда не собирался позволить ей покинуть эту комнату живой.