Шрифт:
Егор начал быстро разуваться. Портянки были мокры и коричневы от кожи сапог. Он бросил их под лавку.
— Батя, ты что, спать? А вареники?
— Спать, Семен, спать. Вареники на завтра оставь. Зорькой начну амбары Литвиненкова рушить. Как ты думаешь, Сенька?
— Да как ты, так и я, батя, — ответил Сенька, приготавливая постель. — Шут с ними, с амбарами. Только на глаза мозоли набивают. Ну, разбирайся, батя, постель готовая. Перины взбитые.
Егор бросился на жесткую постель, натянул рваное стеганое одеяльце, а полушубком укрыл Сеньку.
— Гляди не смерзни. Ишь окна как раскружавило.
— Не смерзну, — успокоил Сенька.
— Спи, — отвернулся отец, — завтра работы прибавится.
— Работа мускул нагоняет.
— Вот-вот… Ты чего поднялся?
— Надо трубу закрыть. Кизяки уже жаром рассыпались.
Мостовой быстро заснул. Сенька осторожно спустил ноги, нащупал опорки и пошел к столу. Зажег лампу, чуть выкрутил фитиль. Достал бумажку из отцовской гимнастерки и долго, пришепетывая, по слогам перечитывал слова, становившиеся в тревожный огненный ряд. Казалось мальчику, к нему протягиваются скрюченные пальцы умирающих от голода. Он почувствовал свою беспомощность, одиночество, по спине поползли мурашки. Задул лампу, направился к кровати. Подлез к отцу. Вот оно близко, это жесткое горячее тело. Сенька успокоился.
— Батя, ты хороший, ты не злой, — шептал он, осторожно поглаживая его плечо.
Сенька был горд за отца, за его поступки, и никакое сомнение не закрадывалось в сердце мальчика. Все было ясно, четко разграничено. Прояснились враги и друзья. И те далекие люди, на тысячи верст отнесенные от Жи-лейской станицы, были неизмеримо ближе и роднее, нежели соседи Литвиненковы.
ГЛАВА II
Ляпин, вместе с сыновьями, стремительно облетал кварталы, поднимая людей. Станица загудела, как растревоженный улей. К Саломахинскому гирлу, ко двору Литвиненковых, помчались пешие и конные.
— Собирайся, сосед, — торопил Лука, забежавший за Карагодиным, — Егорка казачество рушит.
Семен поднялся, высунул из-под одеяла ноги, почесал под мышками.
— Илью Муромца нашел, Егора Мостового, — он зевнул, — где ему со всем казачеством справиться.
Время было раннее, на улице угадывался хороший мороз, Семену не хотелось выходить и расстраиваться.
— Может, без меня, сосед, управитесь? — виновато попросил он.
— Так ты что, — опешил Лука, — не в Егоркину ли компанию подписался?
В голосе Батурина почувствовалась явная угроза.
— Не пужай, Лука Митрич, — вздохнул Карагодин, и без твоей пуганки под ложечкой точит. Вчера весь вечер рассол пил. Помереть не дадите. Сейчас оденусь.
— Куда все, туда и я, — шепнул он перед уходом жене, — не ровен час в какой-ся измене обвинят.
К Литвиненко поехали по дороге, с утра проложенной ' прямо по Саломахе. Солнце играло снегом. Глаза слепило. Затишное русло реки располагало к дреме и покою. Кони бежали споро. Подрезовые санки оставляли узкий след. По свежим, вчера наметанным застругам кругами прошел волк. Поверх глинищ торчали полузасыпанные снегом кусты бузины и бешенюки. На усах Батурина, поржавевших от курева, намерзали сосульки. Лука покрикивал на лошадей и жаловался на свое житье-бытье и нелады с сыном.
— Чего ты его конфузишь, сосед, — увещевал Караго-дин, — Павло твой вылез в большое начальство. По всей станице говорят…
— От тех разговоров под лед бы спрятаться. Лаврентьевич, — сетовал старик, — вроде забор дегтем вымазали. Ну, пришло новое управление, шут с ним. Ну, пошел Павло в правление служить, или там в Совет… — старик сплюнул, плевок зацепился в усах, и он долго выдувал его и выбивал неуклюжей рукавицей, — так бери уже атаманскую булаву, а не на побегушках у этого лодыря Егорки. Выходит — Егорка ума больше имеет. Откуда видать это? — Он помолчал, покряхтел.-Предупреждал меня чисто по-родственному Никита Севастьянович. Прав был… генерал же… не какой-нибудь там тюха-матюха…
— Где он теперь? — осторожно спросил Карагодин.
Лука оглянулся, наклонился к нему.
— Как прогнали его с Армавира товарищи, он на Ка-теринодар подался. Рада вся там…
— Выходит, в Катеринодаре?
— Нет, — Батурин поднял брови, — в Новом-Черкас-ске под Ростовом-городом. Там дела заворачиваются крепкие, соседушка. Сам его высокое превосходительство Лаврентий Корнилов туда прибыли. Донское войско поднимать прибыли, — Лука подстегнул кнутом, вздохнул, — отмолю ли вот только за своего, за Павлушку? Простят ли? А тут еще за воровство принялись. Казацкое зерно место им пролежало…
Двор и улица возле Литвиненко были уже запружены народом. Белые овчинные шубы женщин были редко вкраплены в мужские красные и черные дубленки. Над забором вытянулся обоз однолошадных дрог соседнего Богатуна. Подводчики держались особняком, собравшись в кружок у головной повозки. Кое у кого на плечах висели винтовки.
— Ишь опять за оружию, — Лука нахмурился, — как на наш берег, так в магазинник пять патронов загоняют. Вроде против волчиной стаи.
— А у казачества оружие содрали, — буркнул подошедший Мартын Велигура, постукивая сапогами, — в черкеску и то боязно облачиться.