Отец требовал, чтобы Анджело никогда не подходил к «Мэриленду». «Люди в этом баре, — говорил он, — ничем не отличаются от тех, от которых мы убежали. Совершенно ничем». Паолино стремился проводить с сыном как можно больше времени, но, чтобы зарабатывать на жизнь, ему приходилось трудиться в двух местах, так что эти мечты оставались несбыточными. Три полных дневных и ночных смены он работал в порту, разгружая корабли, то и дело сменявшие друг друга у причальной стенки. За это Паолино платили семь долларов в неделю, но половину он должен был отдавать «быкам» Чика Трайкера, который за плату предоставлял возможность работать.

В первые десятилетия двадцатого века Чик Трайкер заправлял всей жизнью манхэттенского Нижнего Вест—Сайда. Трайкер был содержателем салуна, но довольно рано успел понять, что собирать дань, нанимая для этого головорезов, самый простой путь к обогащению. И поэтому вечерами, когда честные труженики расходились по домам, чтобы за ночь дать отдохнуть ноющим мышцам натруженного тела, кто вслух, кто про себя рассуждая, оправдывает ли себя честный труд, Трайкер стоял за стойкой своего бара, держа под правой рукой бутылку со своим лучшим пойлом, и набивал карманы, пребывая в наилучших отношениях с представлением о своем месте в Американской Мечте.

Оставшиеся ночи Паолино работал на небольшой скотобойне, находившейся на Западной 12-й улице, снимал шкуры со свиней и овец и потрошил их для утренней поставки мяса. От него не укрывалась ирония жизненных перемен — если когда–то, в Италии, он заботливо пестовал овец, то здесь, в Америке, ему приходилось перерезать им горло огромным ножом. То, что он зарабатывал здесь, в почти полной темноте и антисанитарии, граничащей с преступлением, ему разрешали полностью оставлять себе. В дополнение к шести долларам заработка Паолино давали по две бараньи головы в неделю. Жозефина мариновала их в красном винном уксусе с толченым чесноком и запекала в железном бочонке из–под вина. Те воскресные обеды представлялись Паолино Вестьери преддверием рая — самым близким его подобием, какое только может существовать в этом мире.

Беспрерывная невероятно тяжелая работа и жалкие гроши, которые за нее платили, не просто сломили Паолино, но, вернее будет сказать, сокрушили его. И это произвело неизгладимое впечатление на маленького Анджело. «Когда он приходил домой, я делал вид, что сплю, — рассказал он мне как–то раз, когда мы вдвоем обихаживали оливковые деревья, высаженные длинными рядами в его трехакровом поместье на Лонг—Айленде. — Он всегда был таким обессиленным, будто его жестоко избили. Он садился на край своей кровати, повесив голову, настолько усталый, что не мог даже раздеться. Сначала я сильно сочувствовал ему. Но со временем сочувствие превратилось в жалость. Я знал, что никогда не смогу жить такой жизнью. Даже смерть была бы лучше».

Паолино мало общался с людьми. У него было несколько приятелей, с которыми он при случае играл в карты — в брисколу или сетте белло. Летними днями он иногда уходил в одиночестве на самый дальний конец пирса вестсайдского порта, откуда воды Гудзона при ярком, резком солнечном свете казались похожими на уходивший в бесконечность лист синего стекла, и думал о своем втором сыне. Сможет ли такой хилый мальчик вырасти и выбиться в люди в этой холодной стране? Хватит ли у него смелости встретить все те испытания, которые предвидел в жизни его отец? И сможет ли он достичь большего, чем мог ожидать от своей жизни Паолино — простой человек, живущий в мире утраченных напрочь иллюзий?

Изредка Паолино подумывал о новой женитьбе — женщина могла бы подарить тепло, домашний уют и улыбку усталому мужчине. Несмотря на бедность, вдовы средних лет и живущие по соседству старые девы все еще считали Паолино неплохим женихом. Но эти мысли были мимолетными и как приходили, так и уходили, лишь пробуждая теплые воспоминания о Франческе. Его обычным состоянием была печаль, и во время своих одиноких прогулок он вновь и вновь возвращался к мысли о том, был ли хоть какой–то смысл в его бегстве из Италии. В конце концов, какая разница, кому отдавать свои заработанные деньги — каморре своей родины или ирландским головорезам Нью—Йорка.

По дороге домой Паолино почти всегда думал о Карло, своем старшем сыне, которого он убил. За годы, прошедшие с мгновения выстрела, его чувство вины становилось все острее и острее, а бремя сомнений еще больше усиливало душевные муки. Он больше не был убежден, что поступил правильно, жизнь в Америке подточила моральные основы, заставившие его совершить тот поступок. Он закрывал глаза и пытался изгнать из головы образ залитого кровью мальчика, лежавшего мертвым в жарко натопленной душной комнате. Но он не мог. Эта картина навсегда врезалась в его память. Спазмы в животе говорили ему, что всю оставшуюся жизнь ему предстоит провести с осознанием непоправимой страшной ошибки. А для такого человека, как Паолино Вестьери, изо всех сил пытавшегося сводить концы с концами в новой стране, смертоносное сочетание сомнения и вины должно было оказаться чрезмерно тяжелым, попросту непреодолимым.

Первая уличная драка Анджело состоялась, когда ему было семь лет. Ему пришлось схватиться с десятилетним парнем, которого звали Пуддж[5] Николз, терроризировавшим весь школьный двор. Хилый заикающийся малыш показался ему легкой добычей. А то, что это был итальянец, плохо говоривший по–английски, делало все происходящее еще приятнее для верзилы Пудджа. И вот Николз стоял, на голову возвышаясь над Анджело, протянув правую руку раскрытой ладонью вверх, а левую с крепко стиснутым кулаком отведя назад.