Надо чистить запас слов, даже не думать на чужеземный склад. Когда прибуду в Бликс, не все глаза удастся замазать флиронами. Хотя в кошеле, пожалуй, старые дублеты, кто скажет, сколько провалялся покойник без погребения. Стоило бы пошарить в окрестностях, есть правило, что удача не ходит в одиночку, но ей факт… ей явно не наступают на пятки сторожевые гибриды. Да и эта мошна была набита так, что лопнула с натуги, кое-какое золото пришлось выцарапывать из травы и льда.

Теперь я одного только и боялся — как бы не сбиться с дороги. Вгорячах, похоже, пропустил главную. Следопыт чёртов. Но следующую поймал — двумя снегопадами раньше её как следует расчистили, и второй не успел хорошенько замести труды по ликвидации первого.

После того, как я заночевал в берлоге под корнями опрокинутого ветром дерева, сварил на костре утреннюю похлёбку из остатков кускуса (тьфу!) и закопал пьезокремень поглубже, чужака из меня выдуло зимним ветром: и в зеркало не глядись, что называется.

Бликс должен был показаться ближе к полудню — он и показался. Тоже мне бург, и на штадт еле тянет. Стена, которая отличает первое от второго, далеко не крепостная: саженные брёвна, поставленные торчком и обмазанные глиной, сторожевые вышки вместо башен и везде кривые берёзки, какие иногда прорастают на заброшенных балконах. А рва нет и ворота нараспашку.

Часовые обозрели мой облик и потребовали денежку за вход. Будто бы на починку крепости и казённых домов.

— Я паладин дорог, а паладины не платят, — сказал я обоим. — Или платят щедро.

Не уверен, что понял насчёт местного денежного курса, но золотому оба как-то не так обрадовались.

— Если вы путевой рыцарь, то где ваша лошадь? — спросил тот, кто помоложе.

— Пала посреди снегов, — ответил я.

Они выразительно переглянулись.

— Тогда погодите, я отсчитаю сдачу, — сказал старший, роясь за широким поясом. — На нового коня. Не беспокойтесь, серебро честное, от наших менял.

И вручил мне увесистую горсть, которую я еле пристроил на место. Так и не понял, оскорбили меня или пожалели.

За стенами расстилался почти безлюдный и насквозь мокрый пейзаж — казалось, нечто грело мостовую из-под земли, плавило снег, высушивало грязь и нечистоты на камнях и выгоняло из них нечто вроде поганок с двухэтажными шляпками — фахверковые домишки, меж балок, похоже, набитые всяким мусором. Верхние этажи выпятились над нижними, закрывая их бахромой узких флагов и стираного белья, что нередко мела по лицам ходульных персон.

Архитектурные противоположности нередко сходились арочным мостом, перекинутым над дорогой, отрицая друг друга симптоматичными палисадничками, что прятались в тени вышних ярусов. В одном из палисадничков на голимом пятаке чернозёма вовсю цвела рождественская роза, и когда я это узрел, то понял, что начинаю сбиваться с панталыку от голода и усталости.

По счастью, харчевни тут водились на каждой улице и свидетельствовали о себе висячими картинками с изображением либо страхолюдного котла над очагом, либо компании питунов с поднятыми в салюте рогами. Я зашёл в одну, с котлом особо крупных размеров: народу — никого, приземистый потолок, устоявшийся запах съестного, столы для чистой публики за отодвинутой занавесью, высокие лавки типа «фуршет» для простого сброда, накрытые чистенькими скатёрками. Четырехугольное углубление в стене — тлеющий очаг, рядом с ним в позе сфинкса — явный кот, усатый, полосатый, недурной пушистости. Он посмотрел на меня так, будто бы хотел провещать: «А кличут меня Машенька — люди иногда так невнимательны». Поскольку скотина не торопилась кликать хозяев, мне пришлось деликатно покашлять и стукнуть по столу белой монеткой: зайдя в проулок, чтобы отлить, я кстати разложил мелочёвку поудобнее, в кармашки нательного пояса, неподалёку от дублетов.

Тотчас приоткрылась задняя дверь, в лицо мне ударило свежестью, и явился грустный владелец.

— Вы держите харчевню или трактир? — спросил я, слагая мешок и арбалет на пол. — В смысле могу ли я получить не один стол, но и кров с дороги, весьма затруднительной?

Он воззрился на меня, будто слышал какую-то невнятицу. Но быстро овладел собой:

— Конечно, конечно. От нас никто не уходил обиженным. Располагайтесь вон там, за шторкой, в креслах, гер…Э?

— Гер Ланс.

— Гер Ланселот. Вот-вот поспеет пулярка, запеченная в шампиньонах, если же хотите чего-либо попроще, то увы, остался лишь холодный пирог с горохом, недурно идёт под октябрьское пиво, либо одно, либо другое можно мигом разогреть, если вам больше по вкусу, а то и оба.

«Страна вроде бы не Кархайд называется», — подумал я по поводу гретого пива и ответил на длинно-скороговорку:

— Давайте холодное. Я не так простыл, как переночевать охота.

Нет, определённо стоило бы последить за тем, что срывается с языка, ибо дядюшка тотчас ответил:

— К сожалению, мы можем вас расположить в лучшем месте дома, в светлице моей дочери Гвен. Завтра поутру она покинет отца — а нынче решила ждать своего часа во внутреннем дворике. Тревожится: её, видите ли, выбрал лично сам старина Вайс. Пулярку с трюфелями ведь ей готовим, только она и половины не скушает, гер Ланселот.