Пропадаю мэ, ромалэ, боже мой…

Сильный низкий голос поплыл по табору. Разговор у шатра прекратился.

Митро оторвался от чагравого жеребца, обернулся, пристально посмотрел на Варьку. Вполголоса подтянул:

Пропадаю ни за что, хорошая моя…

Варька просияла и забрала вдруг так высоко и щемяще, что Митро, смущённо осёкшись, умолк. Кто-то другой, от соседнего шатра, подхватил песню, затем вступили ещё несколько голосов. Цыгане один за другим подходили к углям. Песня поплыла в чёрное поле, высоко над которым стояла луна. Митро слушал, закрыв глаза, силясь проглотить вставший в горле комок.

"Ах, чёрт… Ах, чёрт…" - повторял он про себя. По спине бежали мурашки.

– Что, в Москве не так поют?

Митро вздрогнул, очнулся, повернулся на голос. Стоящий рядом Илья не пел. В темноте его лицо казалось совсем чёрным, ярко блестели белки глаз.

– Знаешь, чяво[13], кто ты?
– помолчав, спросил Митро.

– Ну?

– Пень безголовый. Не обижайся. Тыщу раз я тебя просил! Сам знаешь, сколько наших на конных барышничают. Без лошадей не останешься, не бойся. А то, что Варька в хоре большие деньги будет получать, - забожиться могу.

– Опять?
– сердито спросил Илья.
– Я тебя тоже прошу - хватит с этим!

Варьку - в город? Перед пьянью в кабаке кривляться? За деньги?!

– Да ты рехнулся?!
– взорвался Митро.
– Кто её кривляться заставит, голова дубовая! Мозгами-то пораскинь, чяво, я дело говорю, а ты!.. Ну и сиди здесь, лошадям хвосты крути! Что ты здесь имеешь, сам скажи… Телегу эту? Шатёр драный? Две клячи на трёх ногах?!

– Клячи?!
– взвился Илья.
– У меня - клячи?! Сам ты на трёх ногах!

Митро вскочил. Они стояли грудь к груди у догорающих углей, уже готовые вот-вот сцепиться. Но дед Корча негромко покряхтел, не поднимая головы, и Митро сразу пришёл в себя.

– Молодой ещё грозить мне, - сказал он спокойно. Отвернулся, заговорил о чём-то с подбежавшими цыганами и пошёл с ними прочь.

Илья, сжав кулаки, смотрел ему вслед. У его ног на огне бешено бурлил котелок.

– Варька, ослепла?

– Вижу, - сдавленно сказала сестра, наклоняясь над варевом.

Илья сумрачно смотрел в огонь. Сквозь зубы спросил:

– Чего ревёшь, дура?

– Ничего, - не поднимая головы, прошептала Варька.
– Сейчас готово будет.

Садись.

– Не хочу, - зло сказал он. Шагнул через угли и исчез в темноте.

От табора Илья ушёл к реке. Здесь, на излучине, туман рассеивался, и серебристая лунная дорожка бежала по чёрной воде к заросшему камышом берегу. Тоскливо кричали лягушки. Над головками камышей бесшумной тенью пролетел лунь. Внезапный порыв ветра донес от табора отзвуки голосов, лошадиного ржания, а через минуту всё стихло. Илья отошёл к копне сена, смётанной кем-то у самого берега. Сел в сырую от росы траву, обхватил колени руками. Задумался.

За спиной послышались медленные шаги. Илья обернулся. Увидев приближающегося деда Корчу, растерянно вскочил.

– Сиди, - махнул рукой тот, с кряхтением опускаясь в траву. Но Илья не решался сесть, и старику пришлось потянуть его за рукав.
– Садись, говорят тебе. Ну и роса сегодня! Завтра жарко будет…

Илья насторожённо молчал.

– Что Арапо? Обиделся?
– наконец спросил он.

– Много чести - обижаться на тебя. Совсем совесть потерял?

Илья опустил голову. Сорвал головку репейника, повертел её в пальцах.

– Не хочу в город.

– Не хочет он… - хмыкнул старик.
– За хвост привяжут тебя там, что ли? Не понравится - вернёшься. Мы зимовать всё равно под Смоленск поедем. Тебе какая разница, где на печи лежать - там или в Москве? О сестре подумал бы…

– А что, я не думаю?
– буркнул Илья. Отвернулся, уставился в темноту.

*****

Они с Варькой родились в один день, в крестьянской избе. Мать зашла туда погадать и, внезапно почувствовав схватки, попросила разрешения прилечь на лавку. Стояла осень, ледяная, промозглая. Сжатые поля поливал дождь. Маша мучилась родами двое суток, и табор ждал её на околице села, умирая от нетерпения и споря: на кого будет похож новорождённый? Маша была красавицей, но при одном взгляде на её мужа нестерпимо хотелось перекреститься. На третьи сутки измученная Маша разрешилась двойней.

Цыганки долго рассматривали орущие коричневые комочки и разочарованно вздыхали, глядя на девочку:

"Вот горе-то - точный отец! Гришка, как девку выдавать будешь?" "Выдам, ничего", - невозмутимо отвечал муж Маши.

Маша так и не оправилась после родов. Два месяца она ещё как-то держалась на ногах - высохшая, бледная, утратившая красоту, - а зимой, возвращаясь с цыганками с базара, вдруг без единого слова рухнула на снег.

Кое-как её дотащили до деревни, но Маша больше не пришла в себя и к ночи умерла. Григорий остался один с двумя детьми.