Помогая Лафоржу подняться на ноги, чёрный Макумба вдруг захохотал:

– А… А пассам будет это… весело просыпаться! – кое-как проикалось сквозь его хохот. – Ставлю сотню против десятки: нет такого, кто не выпал из колыбельки и заполучил меньше пяти синяков.

Клаус (он уже сидел перед чиф-брэйном) обернулся и протянул руку:

– Давай!

– Что? – оборвал смех Мак.

– Сотню давай. Когда только запахло тряской, я прихлопнул спасалки. Так что господа пассажиры спят себе безмятежно в своих уютных гробиках и видят приятные сны. Ну, марш. Да осмотритесь там по отсекам. И «Вихрь» проверьте.

Когда люк за Маком и Лафоржем закрылся и самозадраился, Кадыр-оглы бормотнул что-то в брэйновский микрофон (вероятно, скомандовал отключить гипнопассиваторы и отворить крышки коек), а потом развернулся вместе с креслом, уставился на всё ещё подпирающего стенку Матвея и осведомился по-русски:

– Ты знаешь, кто спровоцировал первый вооруженный конфликт с флерианами?

Матвей не знал.

– Первый вооруженный конфликт с флерианами развязала Международная ассоциация кулинаров. Верней, её председатель. Этот кретин преподнёс главе флерианской делегации красочное сувенирное издание «Шедевры земной кухни». Цыплёнка табака и простую глазунью клювомордый ещё кое-как вытерпел – даже на самой Флерии, дескать, в некоторых слаборазвитых районах тоже ещё сохранились всякие изуверские похоронные обряды. Но вот омлет… Смешать останки невинного младенца с омерзительными выделениями гнусного млекопитающего… А знаешь, отчего началась Глобальная Флерианская Агрессия? Это они, наконец, сумели точно перевести слово «кухня».

– Н-ну, что ещё расскажешь? – поинтересовался Молчанов.

– Ещё? Загадку могу загадать. От безрассудного обращения с чем гибнет больше всего народу?

– Народу – это в смысле людей? – терпеливо осведомился Матвей, тщетно пытаясь устроиться поудобнее. – Тогда с бабами.

– Никак нет. С информацией. Знаешь, как Таблица Менделеева формулировала свой пе-ри-о-ди-че-ский закон? Кое-что можно рассказывать при посторонних ушах, только если посторонние уши отдельно от прочего лежат на столе и в них пе-ри-о-ди-че-ски стряхивают сигарный пепел.

Молчанов забыл про «поудобнее» и вытянулся этаким столбиком, на манер изумлённого суслика:

– Это кто, говоришь, так говорил?!

– Ну, Менделеева, – снисходительно объяснил Клаус. – Дочка того химика, который рассортировал по порядку атомы. Тёмный ты, всё-таки!

– Ага, – покладисто закивал Молчанов, – будем считать, что это именно я тёмный. И давай будем считать, что уже достаточно отгладили друг другу извилины. Чё ты хочешь?

– Я хочу-у-у… – затянул было Клаус, но тут чиф-брэйн с мелодичным гудком высветил на дисплее надпись «Оперэйшн из дан», и добавил голосом: «Признаки визуального либо акустического контроля за рубкой не выявлены. Данная версия программы „Варварин нос“ устарела. Если вы хотите быть уверенным в абсолютной без…»

– Заткнись, – сказал Клаус.

Брэйн послушно заткнулся.

– Жулики, – сказал Клаус. – Версия устарела… А месяц назад клялись, что самая последняя.

– Не жулики, а вымогатели. Это чтоб ты испугался и побежал покупать новую – в два раза дороже и с практически теми же возм… ой… можностями, – Матвей опять заёрзал в поисках более удобной позы: от сусликового столбика у него моментально затекли ноги. Наверное, все суслики или очень накачанные, или самураи: «чем хуже мне, тем лучше для меня».

– Н-да? Ну, тебе виднее.

Кадыр-оглы вымолвил это с таким ехидством, что лже-бухгалтер Рашн испугался, не вслух ли было ляпнуто про сусликов-самураев.

Да нет, вроде бы не вслух… А тогда почему?..

– Ладно, – Клаус вдруг очень посерьёзнел. – Поскольку посторонних ушей тут сейчас не присутствует даже в качестве пепельниц, можешь излагать свои соображения о происходящем.

– Сначала давай-ка ты. А я, если не возражаешь, найду себе более уютное место, – вздохнул Матвей, поднимаясь.

Долго искать более уютное место он не стал, а прямо отправился к противоперегрузочному креслу перед главным пультом. Клаус не возражал. Полдюймовый кашалот вроде бы тоже не возражал – он с прежним усердием глодал объектив.

– Собственно, у меня информации ничтожно, – сказал Клаус. – Две версии произошедшего. Первая (менее правдоподобная, но с понятным мотивом): Шостак и Фил просто-напросто струсили в ответственный момент и удрали, спасая шкуры. В этом случае SOS про вышедший из строя реактор дали они из своей груши – если пресловутая груша оказалась с двигателями, то наверняка она и не без коммуникатора. Что же касается фрегата… Ведь чего он от нас хочет сделалось ясно с первого же взгляда – даже ещё до того, как он успел по нам двинуть из своей артиллерии. А ты сам, едва узнав о целях экспедиции, предположил, что конкуренты попробуют с нами разделаться именно таким обр… – Он вдруг перебил сам себя поспешным (очень и чересчур поспешным) сообщением: – Это мне Крэнг пересказал ваш такой разговор!

– Ах, значит это Крэнг сам пересказал… – нарочито рассеянно промямлил Молчанов.

– Да, Крэнг. Вот… Я, правда, не думаю, чтобы «Макрохард» пошел на наруше… Ладно, цум тойфель. А вторая моя версия более правдоподобна, но какая-то безмотивная… – Немец Кадыр-оглы замолчал, выжидательно поглядывая на собеседника.

Минуту-другую собеседник эту выжидательность упорно игнорировал. Собеседник с неправдоподобной заинтересованностью любовался экраном: микрокашалот оттуда вдруг панически порскнул, а на его микрокашалотьем месте промелькнул задумчивый скорбный глаз в четыре микрокашалотьи длины диаметром. Потом глаз тоже исчез и по экрану вальяжно поплыли этакие вертикальные тигриные полосы. Они всё плыли и плыли, а Матвей их считал. Досчитав до пятидесяти чёрных и сорока девяти желтооранжевых, он, наконец, снизошел вспомнить о Клаусе.