Так или иначе, на душе было тяжко. Будто усугубляя, съёживающийся осенний день клонился к концу. Я зашёл в сумрачную каштановую аллею вдоль дороги, присел на ближайшую лавочку и достал планшет. Палец с сомнением скользнул мимо иконок соцсетей и игры "Третий фрукт", остановившись на новостях. Бряцание оружием во внешней политике, растущие налоги во внутренней, румяные селебрити на красных дорожках... Практически у каждой новости, какой угодно глобальной, был свой "протагонист", один или, реже, несколько человек, о ком на самом деле была речь, чья фотография висела под заголовком. Если вся эта история с биополями была правдой, каждый из них - и из нас - излучал некие волны, которые переплетались, влияли на них самих и окружающих. Но одинаково ли для них и для нас? А если нет, зачем вообще люди стремятся наверх, в заголовки, не это ли ищут?..

После подобных вопросов рука сама потянулась к вкладке "Наука". Первая ссылка в топе новостей вела к статье об этических последствиях открытия "эрго-теты". Удивительно, но я даже знал имя автора: современный не то аналитик, не то философ, с богатым послужным списком речей на "TED" и популярным блогом. "Во второй половине XX века Маршалл Маклюэн ввёл термин "всемирная деревня". Тогда он имел в виду планету Земля в эпоху телекоммуникаций - мир, где, как на селе, все знают всех, где нет секретов, есть только позиции и мнения, и мнений этих миллион. Если связь между людьми мгновенна, время и расстояние во многом теряют смысл, а каждый человек в отдельности владеет знанием всего человечества. Сейчас, полвека спустя, мы подошли к новой черте. И если прежнюю нарекли "всемирной деревней", то нынешнюю, пожалуй, можно назвать "последним городом". Последний - потому что других таких не будет: стирается последняя граница между одним человеком и другим. Телекоммуникации объединяют людей, но лишь тех, кто ими пользуется. То же, что открыли чуть больше года назад в Швеции, делает это, хотим мы этого или нет. Если судить по уже опубликованным данным, человечество связывает одна непрерывная сеть, участники которой зависят друг от друга, изменяют характер своих волн в зависимости от того, с кем находятся в связи. Распространение её нелинейно, никто пока с уверенностью не может сказать, каким образом и в какой момент образуется связь. Кто знает, может, посредством той самой информационной паутины, которую мы строили всё это время? И если так, действительно ли с открытием "эрго-тета" что-то так уж сильно меняется по сравнению с тем, как если бы мы просто заходили в "Википедию" или писали в чат приятелю из Ботсваны? Точный ответ нам дадут только исследователи, но один вывод можно сделать уже сейчас. "Последний город" - потому, что в большом городе мы живём рядом с тысячами, миллионами людей, но ничего о них не знаем, зачастую даже не подозреваем об их существовании. И всё же мы связаны. И я, и вы, и мой воображаемый приятель. У всех нас от начала времён была одна судьба - и так ли важно, что мы узнали об этом только сейчас?"

С приближением ночи ощутимо холодало. Вверх по склону, с реки, подул пронизывающий ветер. Я встал, надвинул на нос шарф, зашагал к дому - и содрогнулся от него, от вчерашнего чувства, пришедшего в том же виде и примерно в то же время суток. Автобус тогда только подъезжал к городу, на соседнем холме в свете фонарей показалась табличка "Вяземское - 40 лет!", а сердце вдруг, без предупреждения, схватила холодная тоска. Снаружи уже мелькали огоньки окон, а я всё не мог понять, откуда оно взялось, такое пронзительное: будто потерял кого-то дорогого, даже любимого, но никак не вспомню, кого. Первое, что я увидел тогда у дверей автобуса - объявление о пропаже на фонарном столбе. Внимательно изучил, свернул и положил в карман.

И сегодня тоже - на каждом фонаре по пути, на каждой хоть сколько-нибудь освещённой стене шелестели листки ксерокопий. Вот уж расстаралась Виктория Павловна. Теперь, куда ни пойди в Вяземском, Света Белкина будто следует за тобой, идёт рядом, даже обгоняя. Кажется, когда-то она мне даже нравилась, но недолго, так, что ещё до выпуска других школьных любовей случилась не одна. Поэтому ближе к ней, чем сейчас, я никогда себя не чувствовал - и на других жителей Вяземского это тоже распространялось. Вот уж странная ирония, она и подозревала, что её желание "что-то значить" исполнится так странно... или подозревала?..

Я вернулся домой в начале седьмого. Была суббота; Гарик ещё не вернулся, и коридор освещало только мерцание телеэкрана из большой комнаты. Я оставил рюкзак у двери, разулся и вошёл.

– Привет, мам. Игорь ещё не приходил?

Мама подняла на меня свои потускневшие, добрые глаза. В просторном старом кресле её тельце, казалось, терялось, усыхало под толстой шерстяной тканью.

– Уехал, ещё утром, до тебя. Вернётся сегодня, наверняка.

– "Уехал"? Откуда ты знаешь?

– Так он вещи свои взял. Шляпу, портфель, костюм приличный. Он мне давно уже ничего не говорит, да я-то всё знаю. А абонемент оставил, странно...

Я выдвинул из угла пахнущий пылью пуфик и сел. Пуфик взвизгнул страшным голосом, но выдержал.

– Как он вообще? Вчера начал рассказывать, как у них здесь всё обстоит - самому жить расхотелось.

– Так с чего же здесь радоваться, Митя.
– Мама щёлкнула пультом; мечущийся по экрану ведущий "политического ток-шоу" стал орать немного тише.
– Ты правильно всё сделал. Выбрал, где потеплее, уехал вовремя. Теперь какое-никакое, а место себе нашёл. А Игорёк...
– Голос её замер; в последнее время она иногда теряла нить на ровном месте.
– А, вот. Тебе то, что ты сейчас делаешь, нравится?

– Нравится, - честно ответил я.
– Так бывает и эдак, я две редакции за последний год сменил, но вообще - нравится.

– Вот. А он... Умный вроде человек, а попался на такой ерунде. И я же ему говорила, тогда ещё, да что толку... Ну, ты помнишь, как всё было. Всё сразу ему захотелось. И в городе остаться, и мне помогать, и любимое дело... А тут и филиал факультета под боком, и работать вроде бы есть где, и всё. Ну, вот и получил своё "всё сразу". Теперь его и мусор вынести не допросишься, какая там помощь. Да я не серчаю, вижу, тяжело ему...

Мама отвернулась и отхлебнула чаю из кружки. Рядом на блюдце поблескивал в темноте кусок козинака.

– Тяжело ему. А меня как тогда не слушал, так и сейчас. Хоть ты с ним поговори - тебя, может, и услышит. Это ж я тут уже корни пустила, куда мне теперь ехать, а он молодой ещё, ему жить надо... Поговори.

Я обещал, что поговорю. Разогрел суп из холодильника, поужинал и пошёл спать. Уводя разум в сон, перед глазами тасовались сегодняшние, так и не оформившиеся в одну историю образы: Виктория Павловна, Настя, призрак Светы, гуляющий по стенам и столбам. Но больше всего почему-то Гарик. Я думал о том, что сказала мама, и в обычной, по сути, истории моего брата, бедного российского лабработника, появлялся как будто новый смысл. Гарик, как и весь этот город, словно и хотел ехать вперёд, в цивилизацию, но делать что-то для этого не торопился. Поэтому никакой "всемирной деревни" здесь не было - была деревня обычная, глухая и замкнутая на себе. А тот "последний город", который должен приравнять первое к второму, сюда, как видно, пока не дошёл. Во сне я, кажется, видел умершего отца, стоящего вместе с матерью и с вилами в руке на фоне таблички "Вяземское - 40 лет".