Письмо

Блажеевский Евгений Иванович (1947–1999) — поэт, трагический голос которого со временем, безусловно, станет одним из символов русской поэзии конца века Почти не замеченный критикой, ибо не участвовал в игрищах на ярмарке тщеславия, он, поэт милостью Божьей, достойно прошёл свой крестный путь, творя красоту и поэзию из всего, к чему бы ни прикасался. Настоящее открытие поэзии Евгения Блажеевского ещё предстоит, потому что чем дальше от нас день его ухода, тем яснее становится значимость сделанного им.

О, как спокоен нынче я!.. Вчера мне отрубили голову, И гордо я хожу по городу, Забыв глухое чувство голода Ко всем предметам бытия. Мне говорил палач: «Не плачь, Ведь завтра ты другую купишь, Чтоб избежать людской молвы…» А мне сегодня лепит кукиш Ваятель вместо головы. О, шиш из мрамора Каррары!.. На постаменте шеи он Возникнет, как предвестник кары На переломе двух времён. И будет в нём дыханье бездны И проницательность моя, И выйдет из меня помпезный Ниспровергатель и судья. Я буду точен в каждом жесте И, скажем, вытащу на свет, Что ты украл в роддоме шерсти, Отбритые за десять лет. Иль на просторах паранойи, Увидя тайный знак вдали, Увёл видения у Гойи, Похитил Галю у Дали… О, волоките меня волоком По вашей грязной мостовой!.. Моя душа оббита войлоком, Я ненавижу, я чужой В миру, где умер почитатель Стихов, и в суете мирской Ненужным сделался ваятель, И шиш исчез из мастерской. 1966, 1999 Те дни породили неясную смуту И канули в Лету гудящей баржой. И мне не купить за крутую валюту Билета на ливень, что лил на Большой Полянке, где молнии грозный напарник Корёжил во тьме металлический лом, И нёс за версту шоколадом «Ударник» С кондитерской фабрикой за углом. Весёлое время!.. Ордынка… Таганка… Страна отдыхала, как пьяный шахтёр, И голубь садился на вывеску банка, И был безмятежен имперский шатёр. И мир, подустав от всемирных пожарищ, Смеялся и розы воскресные стриг, И вместо привычного слова «товарищ» Тебя окликали: «Здорово, старик!» И пух тополиный, не зная причала, Парил, застревая в пустой кобуре, И пеньем заморской сирены звучало: Фиеста… коррида… крупье… кабаре… А что ещё надо для нищей свободы? — Бутылка вина, разговор до утра… И помнятся шестидесятые годы — Железной страны золотая пора. 1992 В морозный вечер мимо гастронома Рысцой весёлой до пристройки низкой Затерянного в переулках дома Спешили мы с подругой по Мясницкой. Малиново-сиреневые тени Сгущались и, как помнится теперь, Вели в пристройку стёртые ступени, И старую обшарпанную дверь Нам открывала странная хозяйка — Огромная, на тоненьких ногах. Кипели щи. На кухне сохла байка Её рубах и кофточек, но, ах!.. Как хорошо картошкою печёной Закусывать и верить, закурив В компании бухой и обречённой, Что это только краткий перерыв, Что не оставит пьяное подполье В твоей душе тоски и синяков, Что впереди раскидистое поле И горы ненаписанных стихов, Что женщина, которую привёл ты, Минуя долгий тёмный коридор, Войдёт с тобою в комнату, где жёлтый Огонь страстей ворвётся в разговор. И ты — студент, гуляка и бездомник — Рукой рассеешь дыма пелену, Чтоб трепетные груди, как приёмник, Настроить на безумную волну… О, молодость!.. Давно совсем другие Жильцы в пристройке каменной, но вот Кривая тень внезапной ностальгии Ползёт за мной от Кировских ворот… 1991 А жил я в доме возле Бронной Среди пропойц, среди калек. Окно — в простенок, дверь — к уборной И рупь с полтиной — за ночлег. Большим домам сей дом игрушечный, Старомосковский — не чета. В нём пахла едко, по-старушечьи, Пронзительная нищета. Я жил затравленно, как беженец, Летело время кувырком, Хозяйка в дверь стучала бешено Худым стервозным кулаком Судьба печальная и зыбкая Была картиной и рассказом, Когда она, как мать над зыбкою, Спала, склонясь над унитазом, Или металась в коридорчике, Рукою шарила обои, По сыну плакала, по дочери, Сбежавшая с офорта Гойи. Но чаще грызли опасения И ночью просыпался зверь. Кричала: — «Сбегай к Елисееву За водкой!..» — и ломилась в дверь. Я в это время окаянное, Средь горя и макулатуры, Не спал. В окне галдели пьяные, Тянуло гарью из Шатуры. И я, любивший разглагольствовать И ставить многое на вид, Тогда почувствовал, о Господи, Что эта грязь во мне болит, Что я, чужою раной раненный, Не обвинитель, не судья — Страданий страшные окраины, Косая кромка бытия… 1973 Как обозвать тот год, когда в пивных Я находил забвенье и отраду За столиком на лавках приставных, Вдыхая жизни крепкую отраву?..