На чёрном выходе из "Мосфильма", где даже не было вахты, его окликнули:

– Павел Владимирович, можно на два слова?

Панин обернулся, его нагонял Валентин Холод, в роговых очках, весь складчатый, похожий на старого бульдога. Лицо у него было постоянно обиженным и встревоженным.

– Это, рыба... пардон... Я помощник продюсера Макарова Бориса Львовича, - представился Валентин Холод, запыхавшись, словно пробежал стометровку.

Слово "рыба" у него было сорным. Он употреблял его к месту и не к месту, выражая нечто среднее между различными состояниями души и непосредственным обращением к собеседнику, поэтому слово "рыба" в его устах не воспринималось в качестве личного оскорбления, а, скорее, было дружеским похлопыванием, призывающим к мирным взаимодействиям.

– Да, да я помню, - скороговоркой произнёс Панин, делая шаг к двери.

Макаров был аутсайдером, его избегали даже неискушённые меценаты. Три последних его фильма и два сериала, один за одним, оказались провальными. Сериалы он тянул, как кота за одно место, пока артисты не начали играть через силы, а фабула не стала походить на трафарет; надо было уметь заканчивать на пике славы, но не у всех это получалось из-за коммерции, отсутствия здравого смысла или бескорыстных советников, которых развелось немерено, как тараканов. К сроку денег он не отбил, землю рыл носом, чтобы реабилитироваться перед киношным миром, всё бестолку. И сценарии у него были хорошие, и актёров он подбирал характерных, но чего-то ему не хватало. "Удачи", - понимал Панин, безмерно жалея Бориса Макарова и Валентина Холода за их готовность выскочить из кожи вон, но что толку? Из-за этой чёртовой жалости Панин позволил втянуть себя в разговор.

– Павел Владимирович, вы познакомились со сценарием?
– вежливо спросил Валентин Холод, обходя Панина и нагло загораживая дорогу.
– Рыба. Сценарий и раскадровка сделаны под вас!
– напомнил он.

– Сценарий?
– удивился Панин не сколько вопросу, сколько манерам Холода.

Валентин Холод был пятым по счёту помощником Макарова. Он их менял как перчатки, полагая, что в них и есть суть зла. Даже при иных, более оптимистичных ситуациях, Валентину Холоду не светило ни денег, ни славы, ни удачи, поэтому и вид у него был отчаянной собачонки.

– Да-да...
– Валентин Холод даже перестал дышать, словно говоря: "Прихожу первым, ухожу последним. Тащу целый воз, а на меня ещё всех собак вешают. Что делать, ума не приложу". На что так и хотелось ответить: "Беги, Валик, беги, это не твой хлеб!"

– А... сценарий?! Да!
– твёрдо соврал Панин и не к месту хихикнул, полагая, что Валентин Холод окажется умным человеком и оставит его в покое.

Иногда он специально говорил, как подросток, у которого ломается голос.

– Я, конечно, понимаю, что та роль, которую вам предлагают, не соответствует вашему уровню...
– начал извиняться Валентин Холод.

Голос у него был таким искренним, что у Панина, свело скулы, чувствовалось, что Валентин Холод сердечный человек, тонкой психической организации, но в его профессии это, скорее, минус, чем плюс. Режиссёр должен быть чуть толстокожим, как слон, иначе дела не будет.

– О!
– обрадовался Панин.
– Именно! Не соответствует! Передавайте привет Борису Львовичу!
– И предпринял обходной манёвр, чтобы прорваться к заветной двери, однако, Валентин Холод оказался не так прост, как казался, он ухватил Панина за рукав и проникновенно сообщил, глядя ему в глаза:

– Борис Львович меня убьёт!

Хотел Панин ответить в том смысле, что правильно сделает, да пожалел:

– Я сам ему позвоню, - пообещал он.

И Валентин Холод попался на крючок. Никто так не умел варьировать голосом, как Панин в момент концентрации и игры ума, за одно это его пока ещё тайком ставили в пример другим актёрам. Появилась даже плеяда имитаторов, но им до него было так далеко, как до Киева раком.

– Правда?!
– воскликнул Валентин Холод.
– Рыба!

– Честное пионерское!
– как шут короля Лира во втором акте третьей сцены, дёрнул головой Панин и даже улыбнулся, то есть косо растянул рот.

Если бы Валентин Холод был бы проницательным, он бы понял, что означает такая улыбка: завуалированный отказ, ибо в киношной среде все боятся друг друга обидеть, хотя делают это повсеместно, а потом мило расшаркиваются и крепко пожимают друг другу руки, даже клянутся в дружбе, однако, с оглядкой на его величество чёрную зависть и на чужую удачу, разумеется.

– Доброе слово и кошке приятно, - уступил Валентин Холод.

– Позвоню, позвоню, - приободрил Панин, обходя Валентина Холода по дуге и косясь так, словно опасаясь, что Валентин Холод очнётся и снова вцепится в рукав, но теперь уже намертво, как бульдог зубами.

Никакого сценария, разумеется, он не читал и читать не собирался, они валялись у него в столе; не читал, не потому, что не хотел, а потому, что уже согласился сниматься у Никиты Пантыкина в фильме с рабочим названием "Мой любимый генерал", а потом - у Мамиконова в комедии о морячке, а потом - ещё у одного продюсера, который посулил такие деньги, что грех было отказать, даже вникнув в плохенький сценарий. Он честно всех предупреждал, что занят на три года вперёд, но к нему всё равно приставали толпами, по одиночке, утром, вечером, днём и ночью, раболепно заглядывая в глаза и недвусмысленно намекая на огромные гонорары.