У Эстеллы грудь разрывалась от ужаса и слёз — таким Данте она видела впервые. Он не был так сломлен морально даже накануне собственной казни. В глазах того Данте горели огонь, любовь, ненависть и желание доказать всем, что он не боится ни бога, ни дьявола. Новый же Данте напоминал мертвеца. Он едва шевелился и не издал никаких звуков, ни когда его проволокли по тёмному коридору подземелья, ни когда втолкнули в комнату, ярко освещённую факелами.

Здесь было множество скамей, занятых людьми. Перед ними находилась трибуна, где стоял человек в серой мантии судьи. Рядом был и падре Антонио, и ещё неизвестный Эстелле симпатичный мужчина с усиками. Данте толкнули на деревянную скамью, что располагалась напротив трибуны и зрителей, которые едва ли пальцами в него не тыкали.

Судья стал зачитывать какой-то длиннющий свиток, монотонно бубня себе под нос. Заняла эта процедура около сорока минут. За всё время Данте ни разу не шелохнулся. Как каменное изваяние он сидел на скамье, противопоставленный толпе, и слегка щурил глаза — отвык от яркого света.

Сквозь кучу терминов Эстелла разобрала суть происходящего. Человек в мантии, главный судья, зачитывал документ о новом приговоре. С Данте сняли обвинение в убийстве Фелиппе Кассераса, убедившись, что он себя оговорил. Вынося предыдущий приговор — десять лет заключения в башне, судьи не проверили информации, ссылаясь на признание самого Данте. Правда открылась через два года, когда шум подняла Руфина. Она пошла к падре Антонио и уговорила его помочь. Сопоставив даты, судьи поняли, что у Данте стопроцентное алиби, ведь он, будучи тяжело раненным на Пласа де Пьедрас, не мог никого убить в Баррьо де Грана.

Среди слушателей Эстелла увидела Кьяру Кассерас. С каждой фразой судьи лицо её искажалось и не ненавистью, а откровенным страхом.

В итоге, Данте оправдали в убийстве, а за причинение вреда Сильвио он наказание уже отбыл, поэтому судья велел выпустить его на свободу прямо из зала суда.

— Это какой-то ужас, — пролепетала Эстелла. Если бы она только знала! Если бы она знала раньше!

— А что, убийцу так и не нашли? — спросила она у Кларисы.

— Нашли, — скривила губы та. — Он, точнее она, сейчас сидит в одной из башен. Фелиппе Кассераса убила его дочь Кьяра Кассерас. Именно поэтому она так старательно обвиняла всех подряд. У самой-то рыльце в пушку. Но когда Данте оправдали, она пустилась в бега, чем себя и выдала. Поймали её спустя два месяца, когда она пересекала границу. И она во всём созналась. Она следила за отцом, видела как он заволок тебя в туалет, а когда ты выбежала, она вошла туда. Он был жив, и она его добила.

— Я с самого начала подумала про неё. Уж очень неприятная особа! — скрипнула зубами Эстелла. — Вот мерзавка! Убила родного отца, а свалила всё на других, даже глазом не моргнула. Как она меня оскорбляла и обвиняла в убийстве, вовек этого не забуду. Гадина какая! Как бы я хотела плюнуть ей в рожу за то, что она сделала со мной и с Данте!

— Кьяра Кассерас сказала, что отец её насиловал с двенадцати лет, — задумчиво молвила Клариса. — И за это она его и кокнула.

— Но она была не вправе обвинять в своём преступлении невинных людей! А Данте? — переключилась Эстелла. — Что с ним было потом, ты знаешь, Клариса?

— После оправдания он вернулся в «Лас Бестиас».

У Эстеллы вырвался вздох облегчения. Клариса потыкала в календарь на первой странице книги. Найдя новую дату, нажала на неё.

Данте сидел на бревне у маленького домика, где на заборе сушились сапоги. По двору важно ходили индюки, гуси, куры и утки. Данте молча рассматривал какую-то травинку, белые облака кружились над его головой. Под боком у него раздражённо бегал Клем.

— Поверить не могу! — негодовал он, размахивая руками как мельница. — Лус совсем распоясалась! Знаешь, что она мне заявила? Дескать, не собирается она тратить свою жизнь на воспитание моей дочери. Представь себе, я ей дал кров, семью, возможность быть матерью, а ей хоть бы что! Да это предел мечтаний каждой женщины — воспитывать ребёнка! А она мне выдала, якобы Адела ей не дочь и она следить за ней не обязана. А кто обязан? Я? Я обязан? Она вообще мне не нужна, я хотел мальчика и все прекрасно это знают! Это Пия во всём виновата!

Данте молчал, как воды в рот набрал.

— По-твоему Лус нормально себя ведёт? — не утихал Клементе. — Да она должна мне руки целовать за то, что я даю ей шанс прожить жизнь благовоспитанной женщины. Ну что ты молчишь, Данте? Я с тобой разговариваю или с пеньком? — он остановился напротив Данте, уперев руки в бока.

— Ты считаешь, что весь мир обязан любить твою дочь? — тихо спросил Данте.

— А разве нет? Да об этом любая женщина мечтает! Дети — это их предназначение.

— По-моему, скоро Лус от тебя дёрнет, — не удержался от яда Данте. — Она была проституткой, а ты ей про предназначение втираешь. Да даже если бы она была святой девой, она не обязана любить твою дочь. Тем более такую, как Адела. Это исчадие заслуживает сначала хорошей порки, а уж потом любви. Но никто ведь не заставлял тебя заводить детей. И никто не заставлял тебя убивать Пию. У тебя был выбор. Ты его сделал сам, так чего ты теперь ноешь?

— Все женщины любят детей! Так положено! — выдал Клементе.

Данте грубо хмыкнул.

— Не вынуждай меня говорить тебе гадости, Клем. Не хочется думать, что у моего брата совсем нет мозгов.

В эту секунду из домика выбежала девочка в ситцевом платье в горошек и с двумя светло-русыми косичками. Эстелла аж вздрогнула — девчонка была уменьшенной копией Пии. С визгом и воплями она носилась по округе, падала на землю, вскакивала, орала, не умолкая и на долю секунды.

— Адела, заткнись! — крикнул Клем, а Данте молчал, хоть и было видно, что визг и его бесит.

Но Адела не слушала. Сначала она извалялась в песке. Потом залезла в будку к дворовой собаке и ткнула ей в морду палкой. Собака щёлкнув пастью, громко залаяла, отгоняя от себя девчонку. Адела, смеясь, отбежала. На лай из окна выглянула Каролина.

— Следи за ребёнком, в конце концов! — велела она Клему. — Ты что хочешь, чтобы собака ей руку отгрызла?

— И поделом будет, — зловеще произнёс Данте. — Нечего лезть к собаке!

— Да как ты можешь такое говорить, это же ребёнок?! — возопила Каролина. — Господь тебя покарает!