Я знаю одно точно — без чтения, без реальной книги нет, и не может быть языковой культуры. Культуры говорить и культуры излагать. Сейчас процесс чтения для многих завершается в школе… Увы. Но я знаю и другое. Человек — существо, всегда способное к возрождению, к возрастанию. А с другой стороны, все, что сегодня на виду, что на книжных полках предлагает себя, — все это лучше и не читать. Так, быть может, пока люди так сохраняются? Да, они дезориентированы, часто не умеют различать подлинное от подделки, — пока, быть может, и хорошо, что не читают?

— Очень показательно, по-моему, что свою лепту в борьбу за чистоту русского языка и фильтрацию внедряемых в сознание россиян новомодных понятий вносит РПЦ. Московский Патриархат выступает, в частности, против навязывания таких заимствований, как «толерантность». Всего — то одно слово, но какие бездны за ним открываются. В одной из Ваших последних статей «Дыра нового атеизма» о романе Улицкой «Даниэль Штайн, переводчик» это слово звучит не раз…

— Да, есть писатели (а среди них и Людмила Улицкая), которые очень озабочены проблемой толерантности, проблемой понимания других. Причем они, что характерно, считают Русскую Православную Церковь (некоторых епископов и вообще паству) врагами возлюбленной ими толерантности. Последний роман Улицкой интеллигенция не поняла, а это, действительно, не просто сделать. Нужен зоркий глаз, чутье и знание. Довольно значительным «камнем», на котором стоит роман Улицкой, является та самая толерантность, которую ну просто бесконечно, всегда и обильно являет ее главный герой. Да, вы знаете толерантность — терпимость по-нашему, и христианское терпение — две вещи весьма несовместные. Для христианина недопустимо толерантное отношение к врагам Христа, недопустимо толерантное отношение к садомитам, к семьям однополым и т. д. Поэтому за «просто словами» — стоят ценности, омытые кровью невинных, напитанные подвигами жертвы и любви. Церковно-славянский язык нам не чужой — начните ежедневно читать на нем жития или молитвы и скоро исподволь вы будете его понимать. Он — наше нерастраченное, питающее нас сокровище. Только все это требует труда, а современный человек очень мало приучен именно к гуманитарному труду.

Между тем, подлинная культура (литература) и Церковь наша по природе своей не склонны так акцентировать эту несчастную «толерантность». Почему? Сторонники толерантности ведут нас, как они и сами прямо говорят, — ведут к «другим», рассказывают «о других, о другом». Серия Улицкой, которую она бесплатно раздает библиотекам так и называется — сплошные «ДРУГИЕ». Да, человеку часто интересно то, что экзотично, непривычно. У соседа всё кажется лучше — и щи гуще, и жена краше, и дети умнее. Но на самом-то деле тут есть проблема. Тема «Другого» вообще довольно давно в моде, давно присутствует в культуре. И она является подменой темы познания чужой души на основе знания собственной души, т. е. мы свою собственную душу превращаем в полигон для испытаний, норм, традиций, аномалий, экзотичного, необычного, свойственного чужой душе, чужой культуре. А «своя», собственная оказывается замусоренной чем-то, что ей неродное, но яркое; блестящее, да совсем не греющее. Так, главный идеолог «французского персонализма» Э.Мунье писал: «Личность существует только в своем устремлении к «другому», познает себя только через «другого» и обретает себя только в «другом»». Вообще-то это страшно. Причем, этот философ был большим другом марксизма. Если быть последовательным в увлечении «другими» и «другим», то потерять себя ничего не стоит, не знать себя, не заниматься обустройством собственной личности и души… Опасный путь.

— Похоже, что в отсутствии осознанных действий чиновников по спасению неуклонно пикирующей русской культуры, ее спасут «низовые» процессы в самом обществе. В одном из российских городов стали бороться с языковой безграмотностью очень своеобразным способом — расклеивать листовки с одним единственным словом. Первым стало «звонит», с обозначенным на последнем слоге ударением. И в Астрахани объявили войну ошибкам. Терпение у горожан кончилось тогда, когда ошибки стали появляться на табличках с названиями улиц…

— Вы знаете, в присутственных местах я не раз встречала объявления с ошибками. В литературных газетах можно найти непростительные ошибки. Вообще-то, речевой беспредел в нашем общественном пространстве просто пугает. В маршрутных такси пассажиры «скромно» молчат, боясь (или будучи равнодушными) потребовать прекращения нецензурной брани. Девушки запросто изъясняются матом в присутствии парней, а мамаши — в присутствии собственных детей. О, если бы эти грязные слова обладали явными материальными качествами, например, разъедающей кислоты, то люди бы ужаснулись тому вреду, который они наносят себе и другим. Но вся эта речевая нечистота им кажется безобидной и обыкновенной. Я предлагаю сопротивляться — не проходить мимо мерзости, глупости, грязи, а вести себя активно. Чиновникам же, непременно, нужно сдавать экзамен по русскому языку каждые пять лет, а то и чаще…

— Так изменилось ли, на Ваш взгляд, что-то с тех пор, как миру возвестили, что «Вначале было Слово…»?

— Наверное, что-то изменилось. Человек изменился. Александр Потемкин назвал свой последний роман «Человек отменяется», где он поставил человечеству весьма печальный диагноз — вырождение. Поэтому одна из задач сегодня — это очеловечивание человека. Культурные и духовные фильтры были всегда, и они как раз не позволяли человеку оскотиниться.

Конечно, эти священные слова мы часто употребляем всуе, не погружаясь в их сокровенную метафизическую природу. Ведь, собственно, мы и отличаемся от всех земных тварей тем, что можем говорить, обладаем странным, необычайным, невероятным этим даром. Бог попустил человеку назвать все в этом мире, стать отчасти Его со-творцом. Какая это ответственность — владеть словом! Ведь словом можно убить и приласкать, словом можно унизить и возвысить, словом можно напоить, как живой водой. Сегодня слово часто напоминает спущенного с цепи одичавшего и злого пса. Звучание в общественных местах уголовного «шансона» и текстов неприличного содержание — увы, стало привычно! И это-то и страшно, что привычно. А вот в Китае в бывшем Императорском, а теперь народном дворцово-парковым комплексе звучит тихо, но отчетливо китайская музыка. А вот в знаменитом аэропорту Шанхая я слушала, ожидая посадки в самолет, нашего Петра Ильича Чайковского…

Дети ведь не знают грязных слов, если мы их не научим. Вы знаете, когда мой сын был маленьким, он меня удивлял тем, что все время придумывал слова со словом «благо». Говорил: «Москва — самая благовечная сторона», «хорошие были гости, благопитательные, все съели». И вправду, сколько у нас таких слов — благорастворение, благодарность, благосостояние, благополучие, благородный, благодетель, благость, благодать, благой, благоукрашатель, благовидный, благонадежный, благонравный, благовременный, благовеличавый… Вот так-то. Красиво, мощно, надежно. А разве мог быть иным изначальный дар слова?

Беседовала Ольга Лухманова

— Вы известны как один из наиболее авторитетных критиков, принадлежащих к почвенническому лагерю современной русской литературы. Как вы думаете, какие процессы, происходящие в изящной словесности наших дней, являются определяющими?