Это – абстракция. Спутанные, длинные разноцветные мазки по всему холсту. Почти все мамины работы неподготовленному зрителю кажутся мешаниной красок. Оптимистичной, яркой, невозможной мешаниной. Нетрудно догадаться, что и меня она зачала в том же настроении и в тех же обстоятельствах. Мама оборачивается, наконец-то ощутив мое присутствие.

– Привет, родная.

– Привет.

– Как рабочий день прошел?

– Отлично. Просто замечательно.

Мама встает, потягивается. Наверняка уже долго позу не меняла. Смотрит на меня – сначала просто, потом все внимательнее и внимательнее. Подходит ближе. Достаточно близко, чтобы тронуть мою щеку мягкой ладонью.

– Ты вроде похудела?

Я замираю, отстраняюсь от ее прикосновения.

– Нет. Не знаю. Не похудела.

– Точно?

Я вздыхаю. Терпеть не могу такие разговоры. Причин – две. Во-первых, не хочу снова превратиться в набор костей. Мне идет, когда бедра пышные; я все еще надеюсь, что и грудь подрастет. Во-вторых, понятно, к чему клонит мама.

– Мам, слушай, мы с тобой в Калифорнии. Лето на дворе. Наверно, я больше потею, вот и все.

– Вив.

Она вздыхает, на миг закрывает глаза, словно чтобы мысленно произнести: «Боже, дай мне сил».

– Пожалуйста, не заставляй меня задавать этот вопрос.

– Я тебя вообще ничего делать не заставляю.

Маме достается сердитый взгляд.

– Может, просто не будешь спрашивать?

Ненавижу, когда мне об этом напоминают. Ужасно, что мама до сих пор об этом думает. Я вот не думаю, то есть думаю, но редко и вскользь, потому что не вижу смысла мусолить плохое. В начале этого года у меня случился спад. Слишком резкий. А потом подъем. Тоже слишком резкий. Мне выписали таблетки, которые выкурили-таки меня из кроличьей норы, и одним из побочников был набор веса. Поэтому мама стала подозрительной, все время задает вопросы и так и норовит сделать вывод.

Я вот, когда расстраиваюсь или когда зло начинает разбирать, такую штуку практикую: весь гнев мысленно отправляю по рукам, к ладоням. Потом щелкаю пальцами обеих рук, как бы давлю эмоции. Звук щелчка, ощущение гадливости. Иногда помогает.

Мама идет за мной в мою комнату. Оглядываюсь, щелкаю пальцами. Никакого эффекта. Злость никуда не делась.

– Мне почти семнадцать. Ты меня оскорбляешь и мучаешь своим недоверием.

Останавливаемся возле двери. Вид у мамы подавленный, будто она не в силах смолчать.

– Вив, просто скажи, что принимаешь лекарство. Скажи «да» – и я тебе поверю.

Я переступаю порог, резко разворачиваюсь к маме. Рука уже на двери, я готова захлопнуть дверь перед маминым носом.

– Да. Годится? Да, я принимаю эти дурацкие, эти гребаные таблетки.

Дверь захлопывается с грохотом, эхо разносится по дому. Я бросаюсь на кровать, готовая разрыдаться от злости. Что неудивительно, ведь этой злости хватило, чтобы бросить маме в лицо слово «гребаные». Впрочем, мне все равно. Я ее восемьдесят тысяч раз просила не поднимать тему таблеток. Неужели это так трудно – избегать одной-единственной темы среди великого множества других тем, приятных, интересных, захватывающих?

Некоторое время я плачу, вся такая разнесчастная, растянувшись на одеяле, зарывшись лицом в Сандаликов мех. Сандалик – это плюшевый пес, мой лучший друг детства. Мама мне его подарила и сказала, что такой оттенок называется сандаловым, я не совсем поняла этимологию – отсюда и кличка. Сандалик живет в изголовье моей кровати вместе с розовой пони Розабеллой и черепашкой Норманом.

Посреди рыданий раздается писк мобильника. Сообщение.

Как будто мне нужно особое напоминание! Как будто с утра мне встретился другой, более колоритный Джонас. Улыбаюсь сквозь слезы. Очень трогательно, что Джонас опасается, будто я за шесть часов о нем забыла. Переворачиваюсь на кровати, держу телефон обеими руками, набираю текст.

Так-так-так. Конкретно, без намека на заигрывание. Джонас, Джонас, Джонас – ты же меня этим только провоцируешь. Я будто пришла в собачий приют и хочу завоевать симпатии самого пугливого песика.

Ох, Джонас, глупыш. Погоди же, я тебя заставлю на мои заигрывания ответить.

Не выпускаю телефон из рук, жду, улыбаюсь. Именно это мне летом и нужно – солнечный свет, океан, флирт без правил. И заведомо выполнимая миссия.

Наконец сотовый пищит снова.

Ха! Вот Джонас и попался! Этого достаточно, чтобы воспрянуть духом. Секунда – и сидение в комнате становится несносным, и совершенно необходимо помириться с мамой. Я спускаюсь по лестнице, покусывая губу.