В качестве примеров такого «зрелищного понимания биографии» поэта Пастернак приводит раннего Блока и Маяковского, и Есенина, которые укрепили эту романтическую тенденцию, преобразив ее в трагическую легенду. Но, считает Пастернак, «вне легенды романтический этот план фальшив. Поэт, положенный в его основание, немыслим без не-поэтов, которые бы его оттеняли, потому что поэт этот не живое, поглощенное нравственным познанием лицо, а зрительно-биографическая эмблема, требующая фона для наглядных очертаний. В отличие от пассионалий, нуждавшихся в небе, чтобы быть услышанными, эта драма нуждается во зле посредственности, чтобы быть увиденной, как всегда нуждается в филистерстве романтизм, с утратой мещанства лишающийся половины своего содержания» (2, 282).

Думается, что в этих словах «Охранной грамоты» – источник, четко высвечивающий глубины «Доктора Живаго» и стихотворения «Гамлет». Впрочем, и сам «Доктор Живаго» – своего рода вторая «Охранная грамота», которая значительно больше первой открывает путь к подлинности всем тем, кому, как Пастернаку и Юрию Живаго, претит всяческая фальшь.

«Доктор Живаго», проецирующий образ героя на «двойную мифоструктуру» Христа-Гамлета, может быть воспринят как возвращение к «легенде о поэте» на фоне филистерства и мещанства советской эпохи. Но биография Юрия Живаго, предваряющая собрание его стихотворений, это не новый вариант «романтической» жизни поэта: его биография антиромантична, потому что он представляет собой не «зрительнобиографическую эмблему», но «живое, поглощенное нравственным познанием лицо». Филистерство, перед которым актер, играющий Гамлета-Христа, совершенно один, – это не мещанство, с которым боролся Маяковский после революции, это – радикальное зло, порожденное исторической катастрофой, зло, которому противостоят нравственные искания и поэтическое свидетельство Юрия Живаго, его лирико-этический подвиг.

Жизнь и смерть Живаго, повторенная в универсально-символической сцене актера, играющего Гамлета, представляет собой пассионалию, которая нуждается «в небе, чтобы быть услышанной», как нуждается в небе, чтобы быть услышанным, голос Христа-Гамлета перед стеною в Гефсиманском саду. Жизнь Юрия Живаго – не зрелищно-романтическая биография, и сам он не противопоставляет себя миру в непреодолимом эгоцентризме, подобно «метафорическому» герою Маяковского, но объемлет мир высшей органической цельностью «метонимического» пастернаковского героя. Жизнь Юрия Живаго – это житие, жизнь мирского и современного святого, который оказывается один перед лицом филистерства своего времени и не отказывается пройти свой путь до самого неотвратимого конца и оставляет свидетельство своей веры и своего мученичества в вертикали своей лирики.

В отличие от булгаковского Мастера, который, на миг поддавшись филистерству, сжег рукопись романа и был спасен благодаря вмешательству сатанинских сил, Юрий Живаго заслужил не покой, но свет. Свет, в котором он жил, как и его создатель, творчество которого Марина Цветаева в «Световом Ливне» определила как «поэзию вечной мужественности». Для Пастернака «Гамлет» – не драма безволия, а драма воли, драма жертвы и подвига. Именно поэтому ему и удалось ассоциировать с Гамлетом высшую жертву Христа в «двойной мифоструктуре» своего Живаго.

Примечания

Note1

Цитаты из произведения Пастернака приводятся по: Пастернак Борис. Сочинения в 4-х томах. Анн Арбор, 1961. Том и страницы указаны в скобках в тексте.

Note2

Цитаты из Блока взяты из 7-го тома «Собрания сочинений в 8 томах». М.-Л., 1960-1963.

Note3

Эйхенбаум Б. Сквозь литературу. Л., 1924. С. 217.