Шрифт:
Тося взялась за ручку калитки:
– До свидания, Анатолий Матвеевич.
– Так придешь завтра в школу?
– Н-не знаю!
– Это как понять?
– Анатолий Матвеевич, ведь мучение, когда к тебе будут приглядываться. Теперь верю - смеяться не станут и плохого в глаза не скажут. Но глядеть-то им все равно не закажешь. Для них я вроде больной - ненормальная. Тяжело же.
– А прятаться от людей легче?
Секунда, другая молчания.
– Нет, не легче.
– Не придешь, значит, поймут - не верит, вызовешь в ответ такое же недоверие. Рано ли, поздно придется переломить себя. Прошла трещина, растет она, чем дальше, тем шире - не перескочишь.
Молчание, затем тихий ответ:
– Приду... До свидания.
Прошуршали по мокрому снегу шаги, звякнула щеколда, хлопнула дверь.
А густой, сырой воздух напирал на лицо, и запахи мокрого дерева, оттаявшей коры слегка кружили голову, и не слухом, а каждой клеточкой кожи, сквозь толстое зимнее пальто я ощущал сейчас таинственное, скрытое темнотой движение. Великие события тайком от людей происходят в эти минуты. После них из корней по стволам тронется сок, поползет трава, лопнувшие почки выбросят листья. Именно после этих минут оживет мир, месяцами спавший под снегом. Первое пробуждение! У природы дрогнули веки!
Я стоял у калитки и вслушивался в это пробуждение. Тося все же ушла от меня к тете Симе. После моих слов она снова столкнется с ненавязчивым, как она сказала, богом Серафимы Колышкиной. Что ж, пусть выслушает теперь свою тетку, пусть сравнит мои речи с ее речами, пусть после этого задумается. Главное, чтоб задумалась, чтоб не верила на слово.
Я повернулся, чтоб идти домой...
12
Я повернулся, но не успел сделать и трех шагов, как наткнулся на прохожего. Я потеснился к изгороди, уступил дорогу, но встречный не двинулся с места.
Поднятый воротник пальто, с твердой тульей картуз, надвинутый на нос, руки глубоко засунуты в карманы, невысок, коренаст, мрачен. И я узнал - передо мной стоит сам Лубков, отец Тоси, глядит в упор.
– Т-варищ Махотин!
– Слово "товарищ" не произнесено, а брошено, как копье, которым собираются проткнуть насквозь.
– Могу ли я спросить вас, как это вы здесь оказались?
– Провожал вашу дочь.
– И вы знали, куда она шла?
– К своей тетке.
– А почему она прячется у своей тетки - вы не поинтересовались?
– Интересовался.
– И вы, старый педагог, вы, директор школы, где она учится, позволили переступить порог этого дома?
– Она, признаться, не спрашивала моего позволения. Но...
– Но?!
– Но я не вижу ничего предосудительного, что моя ученица пошла ночевать к своей родственнице.
– К родственнице, которая вбивает этой ученице в голову религиозный дурман!
Я шагнул к Лубкову, заговорил как можно миролюбивее:
– Юрий Петрович, у нас одинаковые взгляды, одни интересы...
– Но, похоже, разные повадки.
– Давайте без запальчивости потолкуем о моих повадках, постараемся понять друг друга. Стоит вопрос: как у вашей дочери изменить мировоззрение? Понимаете - мировоззрение! Вы хотите решить это запретом: не ходи к тетке, не смей думать о боге! Хотите приказать ей - думай правильно! Как бы мы ни запрещали, все равно ваша дочь через хитрость или обман будет встречаться со своей теткой, все равно будет думать о боге и, быть может, даже больше, чем думает теперь. Недаром же говорится, что запретный плод сладок. Каждое теткино слово она станет тогда ловить с обостренной жадностью, встречи с нею приобретут значительность...
– Уж не собираетесь ли уговорить меня: пусть, мол, встречается, не будем мешать.
– Именно, пусть встречается.
– Пусть, развесив уши, слушает старушечьи бредни, верит им!
– Постараемся, чтоб не верила. Не приказом, а убеждением.
– Т-варищ Махотин! Все эти замысловатые рассуждения - ни больше ни меньше как обычные интеллигентские штучки. Подпустить философии, замутить, затемнить, вместо того чтобы решительно действовать. Я предпочитаю ясность и простоту, т-варищ Махотин!
– Я тоже предпочитаю ясность и простоту, но что поделаешь - в жизни на каждом шагу сложности. И нет ничего сложнее внутреннего мира человека. Душа человеческая не веревка - с маху не разрубишь, придется терпеливо и бережно распутывать.
Я почувствовал, как Лубков распрямился, подтянулся, выставив грудь вперед.
– Я люблю смотреть правде в глаза. Моя дочь - советская ученица, моя дочь - комсомолка. Она верит в бога. Достойно или недостойно ее поведение? Нет не достой-но! Следовательно, нужно не теряя времени, не ковыряясь в каких-то там душевных петельках, пресечь - решительно и бесповоротно!