– Правда, хорошенькая, что скажешь? – произнес писатель, прижав к себе малышку. – Ох, кажется у нас сегодня температурка, да, моя девочка? – И он поцеловал Дору в лобик. – Ну ничего, зато мы ее развеселили.

«И вот прошло несколько часов, и он говорит свою речь и блистает, – подумал Форстер. – Собралась толпа народу, все слушают в восхищении, а уж Диккенс, если заведет свои трели, тут любое сердце дрогнет».

– В нашем фонде, – вещал Диккенс, – не существует такого понятия, как исключительность. Все актеры равны, будь ты Гамлет или Бенедикт, призрак или бандит, или даже простой воин королевской армии. Чтобы сыграть свою роль, актер отрывается от собственной жизни, в которой есть и болезни, и страдания, и, увы, смерть… Между тем…

Раздались робкие аплодисменты, но они быстро стихли, потому что все знали, что две недели назад у Диккенса умер отец. Как он сам рассказал Форстеру, операция по удалению камней из желчного пузыря оказалась неудачной, и старик умер «с распоротым животом в луже собственной крови».

– Между тем, – продолжил речь Диккенс, – нам приходится заглушать собственные чувства, скрывать боль сердца, чтобы отважно выполнить актерский долг.

После выступления Форстер отвел патрона в сторонку.

– Боюсь, что… – робко начал он. – Одним словом… – Это уже было больше, чем одно слово, но Форстер по-прежнему не находил в себе сил произнести главное.

– Да что такое? – спросил Диккенс, смотря куда-то в толпу через плечо Форстера. Он перевел счастливый горящий взгляд на секретаря:

– Да говори же наконец, мой дорогой братец мастодонт.

Диккенс все еще был настроен на радостный лад, отпуская шуточки, он все еще был возбужден успехом, и тем труднее казалась задача, которую Форстер должен был выполнить.

– Малышка Дора… – нерешительно произнес он. Губы его дрогнули, не в силах закончить предложение.

– Дора? И что же?

– Я… – Форстеру хотелось так много сказать Диккенсу, но он не мог найти правильных слов. – Чарльз, мне очень жаль… – Форстер уже корил себя за поспешность, потому что все это было неправильно, стоило изложить как-то по-другому. Он всплеснул рукой – его обычный жест, когда нужно что-то доказать, но сейчас доказывать было нечего. Форстер грузно привалился боком к стене – даже его огромность казалась ему сейчас неуместной.

– Короче, у нее начались судороги, и… – наконец выдавил он.

– Когда? – спросил Диккенс.

– Три часа назад. Сразу после нашего отъезда.

Шел год 1851-й. Великая лондонская выставка [3] , проходившая в стеклянном павильоне, явила собой торжество человеческого разума. Но писатель Дуглас Джерролд высмеял и саму выставку, и Хрустальный дворец. Тогда же в Нью-Йорке вышел роман [4] о том, как был обнаружен наконец легендарный белый кит. Книга потерпела неудачу. В это же самое время в сером и гремящем порту города Стромнесс, Оркнейские острова, леди Джейн Франклин провожала в белое ледяное никуда вторую из череды многих неудачных экспедиций, пытавшихся обнаружить еще одну «легенду» – ее пропавшего мужа.

Маленькая девочка что есть мочи неслась через заросли травы валлаби [5] почти с нее ростом. Ей доставляло радость чувствовать, как обвивают ее лодыжки шелковистые нити в капельках росы, ощущать подошвами ног землю: летом такую влажную и мягкую, а зимой – сухую, покрытую слюдяной коркой. Девочке было семь лет, и все ей казалось новым и необычным – и эта прекрасная земля, от которой исходили внутренние токи, пронизывающие ее детское тельце от пяток до макушки, а потом устремляясь вверх, к солнцу, и сам процесс стремительного бега. Даже страх и осознание того, что нужно нестись без остановки, были упоительными. Девочка уже слышала истории про духов, умеющих летать, и вдруг подумала, что, если побежать еще быстрее, возможно, она тоже поднимется над землей и скорее достигнет того места, где ей необходимо было оказаться. Но тут она вспомнила, что летают только духи мертвых, и решила все-таки просто бежать.

Она неслась мимо домов, где жили ее черные сородичи, неслась сквозь воздух, оглашенный квохтаньем домашней птицы и лаем собак. Наконец она миновала часовню, взбежала по склону холма, на вершине которого стоял самый главный дом их поселения, носившего название Вайбалена. Вскарабкавшись по трем ступенькам, девочка сложила ладонь в кулачок и постучала в дверь – точно так, как это делали белые люди, и точно так, как ее учили поступать в подобных случаях.

Хранитель оторвался от записей своей лекции по легочным заболеваниям, увидев, что к нему пришла маленькая аборигенка. Она была боса, фартук поверх платья был грязен, а на голове была надета вязаная шапка из красной шерсти. Девочка запыхалась, хлюпая желтой соплей, которая то надувалась словно шарик, то сдувалась. Малышка посмотрела на потолок, оглянулась вокруг, а потом снова уставилась в пол.

– Что такое? – Хранитель почувствовал раздражение. Эта девочка, как и весь ее народ, смотрела куда угодно, только не в глаза собеседнику. Ее настоящим именем было Леда – именно так ее нарекли при крещении. Но к ней все равно обращались, используя ее старое имя. Хранитель недовольно поймал себя на том, что и он сделал то же самое. – Что такое, Матинна?

Девочка продолжала стоять, уставившись в пол. Потом правой рукой почесала левую подмышку, по-прежнему молча.

– Дитя мое, что случилось?