Шрифт:
Наверное, просто я еще не поверил в свои силы. Литературный зуд, который я ощущал в себе с детства, излился в газетную — очерковую, иногда фельетонную — форму, тут я чувствовал себя довольно уверенно. Что же до литературы художественной, то… ну что ж, я уже умел хорошо начинать…
Разговорился я однажды с фотографом (была и такая должность при штабе бригады) старшиной 2-й статьи Мишей Платоновым. Сразу понял: не простой мужичок. У него на всё был собственный — большей частью скептический — взгляд. Платонов был ленинградцем. Поскольку у меня уже выработался рефлекс — с ленинградцами говорить о квартирах, то я и затронул эту болезненную тему.
И тут выяснилось, что Платонов может нам помочь. Одна его знакомая, пожилая и одинокая, владеет трехкомнатной квартирой на Петроградской стороне и хочет сдать одну из них. Она даже просила его, Мишу, найти подходящих жильцов. Разумеется, я уверил его, что мы с Лидой как раз и есть самые подходящие.
Платонов написал своей жене, чтобы она переговорила с той женщиной. Он был почти уверен, что ответ будет положительный. А пока что — «Давайте-ка я сделаю ваш портрет», — предложил он. И сфотографировал меня с трубкой, которую я тогда курил, и без. Снимки получились хорошие, Платонов знал свое дело.
В те дни прошло последнее награждение за войну, мне вышел орден Красной Звезды, но сама выдача наград состоялась позже. Я жалел, что не смог привинтить орден к своему кителю перед фотографированием, — теперь смешно вспоминать об этой вспышке тщеславия. Вот уж чем я совсем не «страдал». Неуверенность в своих силах была мне свойственна, сомнения всякого рода — но только не тщеславие.
В письме от 21 декабря Лида сообщала, что Толя Любарский устроился на работу в новую газету «Вечерний Ленинград». От Толи же она узнала, что «твой Б. Раевский демобилизовался и работает тоже в „Вечёрке“».
И далее писала: «Что за жизнь у нас?! Так не может продолжаться. Я все время думаю об этом и не могу придумать выхода. Даже страшно подумать о том, что мы, быть может, не будем вместе до моего окончания у-та!..
Правда, ты обещаешь приехать в отпуск, но что это даст? На время мы будем счастливы, а потом будет еще тяжелее… Теперь я временами чувствую себя замужней, чувствую тебя, помню, а в остальное время начинаю сомневаться, не приснилось ли мне все это, и остается какой-то горький осадок. „Замужем и не замужем“, — как говорят мои девочки в комнате…
Родной мой, хороший, не думай, что я жалуюсь. Нет. Я ведь счастлива, зная, что я твоя навсегда, а ты мой, и уверена, что нам действительно будет хорошо. А пока надо перемучиться. Очевидно, нам еще мало досталось от жизни. Но мы ведь молоды, и у нас хватит сил перенести и это. Правда? Ты ведь любишь меня?»
В Публичке — Публичной библиотеке им. Салтыкова-Щедрина — не топили. Лида мерзла, хоть и сидела в пальто и теплых, купленных по случаю, гетрах. Все тут сидели в пальто, в шубах.
Перед Лидой раскрыт толстый том «Истории русской живописи» А. Бенуа. Предстоит экзамен по русскому искусству, надо прочесть, кроме Бенуа, несколько томов Грабаря. Холодно в Публичке. Сквозь парок от собственного дыхания Лида читает о «бунте» Крамского против академических порядков — но что-то строчки плывут перед глазами, мысли рассеиваются… И, отодвинув том Бенуа, Лида встряхивает авторучку, ставит на бумажном листе дату — 25 декабря — и быстро пишет:
Дорогой! Приближается Новый год. Какая грусть!.. Неужели я стала пессимисткой?
Не понимаю, что со мной делается. Все идет не так, как надо. Я знаю только одно, что должна быть с тобой, тогда все снова будет хорошо… У меня как-то нехорошо и неспокойно на душе, вроде того, как было в Махачкале, когда я узнала, что ты едешь в отпуск… В такие дни, как сегодня, мне не следует писать тебе письма… а именно в такое время больше всего и тянет тебе написать. Просто не могу удержаться…
Я чувствую необходимость постоянно, ежедневно делиться с тобой своими впечатлениями, душевными состояниями и просто житейскими мелочами. Я не хочу быть одна. Во мне столько невысказанного…
Вот в такие минуты мне совершенно серьезно начинает казаться… что я никуда не гожусь для реальной жизни, что я не должна иметь семьи, т. к. не смогу серьезно (вернее, так, как надо) к ней относиться. Я начинаю бояться, что тебе будет тяжело со мной. Ведь ты помнишь, я тебе всегда повторяла, что ты меня еще не знаешь… Слишком велики во мне контрасты. Я сама никогда не могла уяснить себе себя…
Я хочу, чтобы ты поскорее приехал, но в то же время и не хочу, чтобы ты приезжал на какое-то ограниченное время. Мне надо, чтобы ты приехал навсегда. Тогда я, постепенно привыкая (да, мне снова придется привыкать к тебе), смогу делиться с тобой всем. Как я мечтаю об этом времени!..
И вот, вместо того чтобы усиленно заниматься, я занялась этим глупейшим письмом…
О нет, Ли, письмо отнюдь не глупое. Оно — характерное для тебя, с твоей пронзительной искренностью, с твоим неизменным стремлением понять саму себя, с твоими безотчетными сменами настроений.
Я тоже хочу всегда тебя понимать. Я очень тебя люблю. Ты — воплощение той самой вечной женственности (die ewige Weiblichkeit), которая так сильно меня влечет. Все, все, что в моих силах, я готов сделать для того, чтобы ты была счастлива со мной. Не знаю, как сложится жизнь, но без тебя не жизнь, а прозябание. Мне тоже тяжело. Кажется порой, что я сам загнал себя в угол и не знаю, как вырваться.
«Могу сказать одно, — писал я Лиде накануне Нового года, — что автор этих строк недальновиден и непрактичен, хотя пытается быть и тем, и другим. Но ты это знала и до того исторического дня в Махачкале, так что теперь не принимаю никаких претензий…»
«Знаешь, родной, — писала мне Лида, — я, кажется, начинаю разочаровываться в жизни в большом городе. Как раньше я постоянно проклинала почту, так я теперь ежедневно проклинаю трамвай и столовую…»
Население в Ленинграде прибывало и прибывало (возвращались люди из эвакуации), а трамваев, вопреки логике, становилось меньше, — а может, просто так казалось Лиде. Просидев над книгами до 3–4 в Публичке, она выходила, замерзшая и голодная, на Невский, намереваясь поехать на Васильевский, чтобы пообедать в университетской столовой. А народу на трамвайной остановке — тьма. Лида простояла 40 минут, пропустила три трамвая — к ним невозможно было даже подступиться — и пошла пешком в сторону Адмиралтейства. Дошла до штаба, «там снова простояла, — писала она в письме, — наконец села (но как!..) в „четверку“, там меня буквально раздавили. В общей сложности я потратила час десять минут, чтобы только добраться до столовой…».