Это доказывалось постепеннымъ ея украшеніемъ.

Въ обихъ каютахъ появились превосходныя саржевыя занавски; а когда он раздвигались, то можно было видть новые матрацы и подушки въ блыхъ наволочкахъ. На прилавк, точно слитокъ золота, блисталъ ярко вычищенный кофейникъ. Лодка, выкрашенная въ блый цвтъ, утратила мрачный видъ гроба, напоминавшій о катастроф, и, по мр процвтанія заведенія, расширялись постройки и разросталось хозяйство. По горячему песку, съ граціознымъ развальцемъ бгало боле двадцати куръ подъ командою задорнаго и крикливаго птуха, готоваго къ бою со всми бродячими собаками взморья; изъ-за тростниковаго плетня слышалось хрюканье свиньи, страдавшей астмою отъ ожиренія, а подъ навсомъ противъ прилавка не погасали дв жаровни со сковородами, гд разогрвался рисъ и шипла рыба, румянясь въ голубоватыхъ парахъ оливковаго масла.

Тутъ водворилось благосостояніе, изобиліе. Разбогатть было не изъ чего, но на безбдную жизнь хватало. Тона самодовольно улыбалась, думая, что у нея нтъ долговъ, и любуясь потолкомъ, съ котораго свшивались копченыя колбасы, блестящіе сосиски, копченая и нарзанная полосами скумбрія, окорока, посыпанные краснымъ перцемъ, а затмъ, переводя взоръ на полные боченки, разнокалиберныя бутылки, въ которыхъ сверкали разноцвтные напитки и всевозможныя сковородки, висвшія на стнк въ готовности принять въ себя всякую вкусную сндь и зашипть на жаровн.

Какъ вспомнишь, что въ первый мсяцъ вдовства ей приходилось голодать!.. Теперь, сытая и довольная, она повторяла по всякому поводу: «Нтъ, что тамъ ни говори, Богь никогда не покидаетъ честныхъ людей».

Благосостояніе и обезпеченность вернули ей молодость; она растолстла у себя въ лодк и стала лосниться точно упитанная мясничиха. Защищенное отъ солнца и сырости, лицо ея не имло того темнаго и сухого вида, какой бываетъ у женщинъ, работающихъ на взморь; надъ прилавкомъ вздымалась ея объемистая грудь, на которой смнялись безчисленные шелковые платочки цвта «яйца съ томатомъ» т. е. затканные красными и желтыми узорами.

Она позволила себ даже роскошь художественныхъ украшеній. На задней стн «магазина», выкрашеннаго въ блую краску, въ промежуткахъ между бутылками, появилась коллекція дешевыхъ хромолитографій, своею яркостью затмевавшихъ даже великолпные платочки, и рыбаки, угощаясь подъ навсомъ, любовались красовавшимися надъ прилавкомъ: Охотою на льва, Смертью праведника и Смертью гршника, Лстницею жизни и полудюжиною святыхъ, въ числ которыхъ, безъ сомннія, находился св. Антоній, а также Худымъ купцомъ и Жирнымъ купцомъ – символическими изображеніями того, кто торгуетъ въ кредитъ и того, кто продаетъ за наличныя.

Конечно, она имла основаніе быть довольной, видя, что дти ея растутъ сытыми. Торговля развивалась день ото дня, к старый чулокъ, хранившійся въ ея кают подъ туго набитымъ матрацомъ ея кровати, мало-по-малу наполнялся серебряными монетами.

Порою она не могла преодолть желанія охватить однимъ взглядомъ всю совокупность своего богатства; тогда она сходила къ морю. Оттуда она внимательно созерцала куриный загонъ, кухню подъ открытымъ небомъ, свиной сарайчикъ, гд хрюкала розовая свинья, лодку съ выпиленнымъ бокомъ, сверкавшую среди плетней и заборовъ ослпительной близной своей кормы и своего носа, точно волшебный корабль, который буря выкинула бы какъ разъ посреди хуторского двора.

Впрочемъ, она трудилась много. Спать приходилось мало, вставать – рано, и часто посреди ночи внезапные удары въ дверь заставляли ее вскакивать и угощать рыбаковъ, прибывшихъ съ моря и собиравшихся, выгрузивъ рыбу, опять отплыть еще до зари.

Эти ночные кутежи бывали всего выгодне, но при томъ и всего хлопотливе для трактирщицы. Она хорошо знала этихъ людей, которые, проплававъ цлую недлю, хотятъ въ нсколько часовъ насладиться всеми земными радостями сразу. На вино они кидались, какъ москиты. Старики засыпали тутъ же на стол, не выпуская угасшихъ трубокъ изъ сухихъ губъ; но молодежь, крупные и здоровенные парни, возбужденные трудовою и воздержною жизнью на мор, такъ зарились на синью [2] Тону, что ей приходилось сердито поворачивать имъ спину и всегда быть готовою къ самозащит отъ грубыхъ ласкъ этихъ тритоновъ въ полосатыхъ рубахахъ.

Никогда не была она очень красивою; но зарождавшаяся полнота, широко раскрытые черные глаза, цвтущее смуглое лицо, а боле всего – легкость одежды, въ которой лтними ночами она прислуживала гостямъ, длали ее красавицею въ глазахъ этихъ безхитростныхъ молодцовъ, которые въ ту минуту, какъ поворачивали лодки къ Валенсіи, радостно мечтали о свиданіи съ синьей Тоной.

Но она была женщина храбрая и умла держать себя съ ними. Никогда она не сдавалась. На слишкомъ смлые подходы она отвчала дерзостями, на щипки – пощечинами, на насильственные поцлуи – здоровыми ударами ноги, отъ которыхъ не разъ катались по песку парни, столь же крпкіе, какъ мачты ихъ лодокъ. Она не хотла становиться въ двусмысленное положеніе, какъ длаютъ многія другія; она не позволяла относиться къ ней легкомысленно! Сверхъ того, у нея были дти: оба малыша спали тутъ же, отгороженные отъ прилавка лишь досчатой переборкой, сквозь которую слышенъ былъ ихъ храпъ; и единственной ея заботой было – прокормить свое маленькое семейство.

Будущность ребятъ начинала ее тревожить. Они росли на взморь, какъ молодыя чайки, заползая въ часы зноя подъ брюхо лодокъ, вытащенныхъ на берегъ, а въ остальное время забавляясь у моря сборомъ раковинъ и камешковъ, причемъ ихъ ножки шоколаднаго цвта тонули въ густыхъ слояхъ водорослей.

Старшій Паскуало былъ живымъ портретомъ отца. Шаровидный, пузатенькій, круглолицый, онъ походилъ на здороваго семинариста, и моряки прозвали его «Ректоромъ», каковое прозвище и осталось за нимъ навкъ.