Реновалесу пришло въ голову, что искусство, подобно свту, принимаетъ окраску и блескъ тхъ предметовъ, съ которыми соприкасается. Жизнь Гойи пришлась въ бурный періодъ исторіи; на глазахъ у него воскресла душа испанскаго народа, и творчество его отразило воинственную жизнь и геройскій подъемъ духа, которыхъ тщетно было искать въ картинахъ другого генія, связаннаго съ однообразіемъ придворной жизни, не знающей иного нарушенія кром встей о далекихъ войнахъ и безполезныхъ и позднихъ побдахъ, которыя вызывали на родин не восторгъ, а скоре лишь холодныя сомннія.

Реновалесъ повернулъ спину дамамъ Гойи съ прелестными губками, напоминающими розовые бутоны, съ прическами въ вид чалмы и въ платьяхъ изъ благо батиста. Все его вниманіе сосредоточилось на одной обнаженной фигур, которая, казалось, затмевала блескомъ своего тла вс ближайшія картины. Художникъ долго глядлъ на нее вблизи, опершись на перила и почти касаясь полотна полями своей шляпы. Затмъ онъ медленно отступилъ назадъ, не спуская съ нея взгляда, и опустился на скамью противъ картины.

– Обнаженная Гойи! Обнаженная!

Онъ говорилъ вслухъ, самъ того не замчая, какъ будто слова его были выразителями бурнаго потока мыслей, нахлынувшихъ въ его голову; выраженія его восторга непрерывно мнялись въ зависимости отъ характера воспоминаній.

Художникъ съ наслажденіемъ глядлъ на это обнаженное тло, граціозно-хрупкое и блестящее, словно внутри его горло пламя жизни подъ перламутровою оболочкою. Крпкія груди, напоминающія выпуклостью чудныя магноліи, завершались блдно-розовыми, закрытыми бутонами. Легкая, еле замтная тнь затмевала половую тайну. Свтъ бросалъ блестящія пятна на круглыя, нжныя колни, а отъ нихъ шла опять легкая тнь къ маленькимъ, розовымъ, дтскимъ ногамъ съ изящными пальцами.

Это была маленькая, граціозная и пикантная женщина, испанская Венера; въ ней было какъ разъ столько полноты, сколько требовалось для покрытія мягкими округлостями стройной и изящной фигурки. Блестящіе глаза съ задорнымъ огонькомъ не гармонировали съ неподвижностью взгляда; на граціозныхъ губкахъ играла еле замтная, но вчная улыбка; на щекахъ, локтяхъ и ступняхъ ногъ розовый тонъ былъ прозраченъ и влажно-блестящъ, какъ у раковинъ, открывающихъ свои чудно-окрашенныя внутренности въ таинственйыхъ глубинахъ моря.

– Обнаженная Гойи! Обнаженная!

Реновалесъ пересталъ повторять эти слова вслухъ, но его мысли и взглядъ не отрывались отъ картины, и отражались въ улыбк на его губахъ.

Онъ не былъ теперь одинъ. Время отъ времени между нимъ и картиною проходили взадъ и впередъ группы громко разговаривавшихъ любопытныхъ. Деревянный полъ дрожалъ подъ тяжелыми шагами. Былъ полдень, и каменщики съ сосднихъ построекъ воспользовались часомъ отдыха, чтобы заглянуть въ эти залы, словно это былъ новый міръ, съ наслажденіемъ вдыхая теплый, нагртый воздухъ. Они оставляли на полу слды известки, подзывали другъ друга, чтобы подлиться впечатлніями передъ какою-нибудь картиною, выказывали большое нетерпніе въ желаніи охватить глазами сразу весь музей, восторгались воинами въ блестящемъ вооруженіи или сложной военной формой прежнихъ временъ на картинахъ. Т изъ каменщиковъ, которые были поживе, служили своимъ товарищамъ проводниками и нетерпливо гнали ихъ дальше. Вдь, были-же они здсь наканун! Скоре впередъ! Имъ еще много оставалось посмотрть. И они бжали по направленію къ внутреннимъ заламъ, волнуясь отъ любопытства, какъ люди, которые только что ступили на новую землю и ждутъ, что передъ ними появится вдругъ что-нибудь особенное.

Среди этого галопирующаго простодушнаго восторга проходили также группы дамъ – испанокъ. Вс он относились одинаково къ картинамъ Гойи, словно выслушали предварительно одинъ и тотъ же урокъ. Он переходили отъ картины къ картин, разсуждая о модахъ прежнихъ временъ и нсколько завидуя даже дамамъ въ пышныхъ юбкахъ, широкихъ мантильяхъ и высокихъ прическахъ. Но лица ихъ вскор принимали серьезное выраженіе; он презрительно сжимали губы и быстрыми шагами удалялись въ глубь галлереи. Инстинктъ во время предупреждалъ ихъ объ опасности. Ихъ безпокойные глаза еще издали больно и непріятно поражались наготою на полотн; он чуяли присутствіе знаменитой красавицы, еще не видя ея, и проходили мимо картины, не оборачиваясь, со строгимъ и чопорнымъ видомъ – точно на улиц, когда пристаютъ нахалы – не желая видть сосднихъ картинъ и не останавливаясь до сосдней залы Мурильо.Это была ненависть къ красот, вковое христіанское отвращеніе къ Природ и истин, протестовавшія инстинктивно противъ того, что подобныя гадости терпятся въ общественномъ зданіи, населенномъ святыми, королями и аскетами.

Реновалесъ обожалъ эту картину и относился къ ней восторженно-благоговйно, отводя ей совсмъ особое мсто въ художественномъ творчеств. Это было первое проявленіе искусства, освободившагося отъ предразсудковъ нашей исторіи. Три вка живописи и нсколько поколній славныхъ именъ, отличавшихся необычайною плодовитостью, не дали до Гойи испанскаго художника, который посмлъ-бы нанести на полотно формы женскаго тла и божественную наготу, бывшую у всхъ народовъ первою вдохновительницею зарождающагося искусства! Реновалесъ вспомнилъ другую обнаженную женскую фигуру – Венеру Веласкеса, хранящуюся въ чужой стран. Но эта картина не была плодомъ непосредственнаго вдохновенія; она была написана по заказу монарха, который щедро платилъ иностранцамъ за изображеніе наготы и пожелалъ имть подобную же картину кисти своего придворнаго художника.

Религіозная нетерпимость дйствовала на искусство подавляющимъ образомъ втеченіе долгихъ вковъ. Человческая красота отпугивала великихъ художниковъ, писавшихъ людей съ крестомъ на груди и четками на шпаг. Тла человческія скрывались подъ тяжелыми складками грубыхъ рясъ или неуклюжими придворными кринолинами, и художники не смли отгадывать, что находится подъ ними, глядя на модели, какъ врующіе люди смотрятъ на пышный плащъ Богородицы, не зная, что подъ нимъ – тло или три палки, поддерживающія голову. Радости жизни считались грхомъ, нагота, Божье творенье, отвращеніемъ. Напрасно сіяло надъ испанскою землею боле прекрасное, чмъ въ Венеціи, солнце; тщетно преломлялись лучи свта на испанской земл съ боле яркимъ блескомъ, чмъ во Фландріи, испанское искусство отличалось мрачностью, сухостью и строгимъ духомъ, даже посл знакомства съ творчествомъ Тиціана. Возрожденіе, поклонявшееся во всхъ остальныхъ странахъ человческой нагот, какъ внцу творенія, покрывалось въ Испаніи рясою монаха или лохмотьями нищаго. Залитые свтомъ пейзажи становились темными и мрачными при переход на полотно; страна солнца изображалась въ живописи съ срымъ небомъ и зловще-зеленою землею; головы пріобртали монастырскую угрюмость. Художникъ переносилъ на картины не то, что его окружало, а то, что было внутри его – часть своей души; а душа его была окована страхомъ передъ опасностями земной жизни и передъ муками загробной, она была черна и печальна, словно выпачкана сажей костровъ Инквизиціи.