Некоторое время мы шли молча. Потом она спросила:

– Хочешь, я тебя больше не буду звать Вовкой?

– Нет, не хочу, - ответил я, улыбаясь во весь рот.

Она посмотрела на меня исподлобья и сообщила:

– Разулыбался, как дурак совсем. Ишь, во весь рот беззубый радуется. И чему только радуется, дурень?

И в свою очередь расплылась в улыбки. Ее улыбка в отличие от моей была зубастая. Счастливый ребенок - все зубы целые.

Глава 9

Цирк на Цветном бульваре. Хоркин идет по служебным помещениям, здоровается -его многие знают. Наконец он у слонов. Самая большая слониха Чита радостно тянет к нему хобот, Хоркин радостно ласкает ее , кормит какими-то лакомствами из кармана.

Подходит Алексей Корнилов, дрессировщик и руководитель номера, продолжатель знаменитой династии Корниловых. Они здороваются, по цирковой традиции обнимаются.

Хоркин:

– Леша, ну что - снимать будем фильм? Ты просмотрел сцены со слонами?

Корнилов:

– Некоторые моменты потребуют дополнительной дрессуры. Но, в целом, интересно, мы справимся.

По громкой связи слышен голос:

– Хоркина просят зайти к Юрию Владимировичу.

– Иду,-поднимает голову к динамику Хоркин.

***

Кабинет Никулина. Длинный стол накрыт постоянно действующей системой угощения. Кофе, чай, бутерброды, пирожные, длинная бутылка коньяка.

Хоркин обнимается с Никулиным, здоровается с его сыном Максимом.

– Максим, ты намерен мне помогать?

– Ну, ну намерен. Я сейчас коммерческий директор цирка, да еще телевидение. Дел много, Владимир Михайлович...

– Никаких оправданий. Юрий Владимирович, вы можете на сына воздействовать?

Все садятся за стол, обсуждают детали съемок фильма по киноповести Хоркина. Повесть еще не дописана, но сцены с животными почти закончены. Телефонные звонки часто отрывают Никулина от беседы. В кабинет то и дело входят цирковые: клоуны, руководители номеров, рабочие. Многие в гриме, в сценических костюмах.

Хоркин, в один из таких рабочих моментов, задумывается. В его глазах возникает сцена смерти Кинги.

А со слонихой было дело так. Меня вызывали срочной телеграммой, подписанной Хитровским. Он тогда уже был инженером в этом зверинце и оставался за директора на период его отпуска. Кинга - большая любительница срывать двери слоновоза - пятисоткилограммовые, обитые изнутри шипами. Она их сама открывали и закрывала, ухватившись хоботом за верх створки. Когда же хотела пить или есть, - начинала дверью хлопать, пока та не обрывалась с петель.

Мне несколько раз приходилось выводить Кингу, пока рабочие, подвесив дверь краном, приваривали новые петли. Тут же, в новом зверице, где ее часто оставляли без еды и питья, она срывала обе двери в первый же месяц. И зиму встречала в настежь распахнутом прицепе. Вдобавок, она разобрала пол, вырвала доски настила и сжевала их (слону необходимо давать грубые ветки, доски - стачивать зубы). Ухаживао за ней какой-то азербайджанец, убежавший от перестрелки, а заодно от семьи и детей. Люди одной с нм национальности считали его выродком. Он вечно был грязный, занимался в основном куплей-продажей, Кинга голодала. О том, что надо давать ей что-нибудь жевать для зубов, он не знал.

Отремонтировать слоновник, не выводя слониху, не умели. Вызвали меня. Но вызвали поздно. Ударили холода, слониха сильно обморозилась. С большим трудом при помощи городской администрации удалось устроить ее в теплый цех военного завода.

Когда я п риехал в этот цех, я не узнал бедное животное. Худющая, одна голова да уши. Кожа висит складками. На боку, ушах, на подошвах гниет, отстает лоскутами кожа. Глаза в белой слизи. Хобот тоже обморожен, в язвочках.

Бедняга тихонько затрубила, обналя меня хоботом, стала попискивать, как мышь, бурчать что-то - жаловаться. Я мигом смотался на барахолку, купил аэрозольных пузыриков с асептиками и антибиотиками, обработал раны, вколол ей несколько шприцев стимуляторов, наладил повышенное питание и дал телеграмму в Москву с просббой оказать помощь.

Москва отреагировала, как всегда, оперативно. Слоновоз прибыл через две недели! Кроме того, они зачем-то прислали Мишу Корнилова, дрессировщика слонов, воспитавшего Кингу. Мы с ним повспоминали Кингины проказы, и он уехал по своим делам.