– Уйди, окаянный, - отмахивается она.
– Я ж его... Такой человек... Такой... Что же мне теперь делать-то? Что?

Наконец, Ивану Федоровичу удается отвести Марьяну на кухню. Там он ей наливает в жестяную кружку немного оттаявшей воды и начинает расспрашивать.

– А где же ты была, милая?

– Мы со Степаном на охоту ходили, - часто всхлипывая, отвечает Марьяна.
– На дальнюю заимку. Пошли обратно, больше, чем половину пути прошли, и тут он хватился, что нож на заимке забыл. А нож этот не простой....
– она положила на стол, длинный нож с костяной ручкой.
– Заговорённый. Степан сам хотел вернуться, я же говорю, давай я сбегаю. Я на ногу легкая. Он мой мешок с мясом взял, а я побежала... Как же я теперь жить-то буду?!

– Как же он отпустил одну ночью-то?

– Я привычная, - шепчет Марьяна, делая еще несколько глотков из кружки. Зубы её часто стучат о металл.
– Сызмальства в тайге. Ружье у меня. И фонарь. Не в первой. Тайга не страшная, люди страшнее, их бояться надо. Вернулась я на заимку, нож нашла, передохнула малость и обратно... А тут... Как же я теперь жить-то буду?

И в один миг прекрасное лицо искажается выражением неподдельной обиды и скорби. Пока Марьяна плачет, мы с Иваном Федоровичем решаем перенести мертвое тело охотника в старый сарай - дровник, пусть там полежит до поры до времени. Сразу унести охотника не получается. Марьяна лежит на его груди и рыдает. Лужин сперва уговаривает её, а потом, почти силой, отводит в сторону. Я беру труп за ноги, а метеоролог за плечи. Поднимаем.

– Слышь, лейтенант, - шепотом обращается ко мне Иван Федорович, - чья это "птичка" на полу валяется? Не твоя?

– Чего?
– переспрашиваю и кивком головы предлагаю положить труп у порога.

– Смотри, металлическая, офицерская, - удивляется напарник, поднимает с пола и показывает мне металлический знак рода войск с петлицы, - прямо под Степаном валялась.

– Это авиационная, - показываю метеорологу свою петлицу, - а у меня знаки войск связи. Не велели менять. У Земского - танковые войска...

– А это тогда чья?

– Так это Бахова, - усмехаюсь, разглядывая эмблему с крылышками, - он, щеголь, офицерские знаки себе на петлицы примастрючил. Он...

Бахов единственный, кто попал в группу из авиационной части. Стрелок-радист. Так он всем говорит.

– Давай я ему передам, - протягиваю руку за находкой.

Мне сразу же представляется, как захлопает глазами щеголь Бахов, когда я ему передам его пропажу. Заметил уж, поди, непорядок в одежде, волнуется. Он же любит пофорсить своей летной гимнастеркой и в зеркало часто глядится. И, вдруг, точно кто обухом меня по голове.

– А как эта "птичка" Бахова попала под труп Степана? Он же кричал, что с порога заметил убитого и сразу ко мне...

В один миг от моего благодушия и следа не осталось.

– Уж не Басов ли охотника убил?
– размышляю на пути от избушки охотника к своему боевому посту. - А ведь мог... Он парень горячий. И на Марьяну, глядя, часто облизывался. И хитрости в нем - на троих хватит. Я в этом уж не раз убеждался. Сам себе на уме парень. Застрелил он охотника, чтоб под ногами у него не путался, а передо мной овечкой прикинулся. Ой, Бахов...

– Бахов!
– ору во всю мощь своего командирского голоса, едва переступив порог.
– Ко мне!

Ни тихо в избе. Ни шороха.

– Бахов, - уже в полголоса зову я, чуя что-то неладное.

Смотрю на стол, с приготовленным инструментом, и колени мои начинаю подрагивать. Нет на столе прежнего порядка. Не на своих местах инструмент. Не так я его выкладывал. Поднимаю глаза выше: на защитную крышку аппаратуры... И тут колени у меня заходятся в безудержной пляске святого Витта. Печать на контрольном винте крепления разворочена! Моя печать! Кто-то снимал защитную крышку в моё отсутствие.

Хватаю со стола отвертку. Руки дрожат. Жало отвертки никак не хочет попасть в паз. Помогаю ему пальцами свободной руки. Крышка с обиженным звоном падает на пол. Я смотрю на аппаратуру и уже не дрожу, а каменею. На своих местах нет сразу трёх радиоламп. Маяк выведен из строя! А до включения его в работу осталось всего-то два часа... Это конец!

– Сволочь!
– ору я после минутного оцепенения, так громко, что черная паутина сыпется по углам.
– Тварь! Гнида! Фашист!

Потом, что есть силы, бью кулаком по столу. Инструменты прыгают, звенят, что-то падает на пол. Гнев бьется, бурлит во мне, как лава, перед извержением просыпающегося вулкана. Всё хочется крушить вдребезги! Хватаю табурет и швыряю его в стену! Он ударяется с резким треском и падает на лавку. От столь неожиданной подлости Бахова у меня, кажется, вот-вот помрачится рассудок. Как он меня объегорил! Даже охотника убил, чтобы выманить с боевого поста. Всё рассчитал, гнида! Не иначе в фашистской школе диверсантов его всем этим премудростям обучили. Гад! Гнев мешает думать и сладить у меня с ним не получается, но...

– Какой же я, идиот!
– неожиданно бью себя ладонью по лбу, у меня же есть запасные лампы, а вдруг...

Торопливо открываю свой тайник под лавкой и дрожащими руками достаю две лампы, ставлю их на место, потом долго шарю по выложенной сухим мохом нише под половицей. А вдруг!? Глупо надеяться на чудо, но в этой ситуации мне больше надеяться не на что. Чуда не случается, да и не должно его случиться. Не дал мне лампы такого типа интендант на складе.

– У этой лампы гарантия десять лет и стекло у неё толстое, - отмахивался он от моих назойливых просьб.
– У меня приказ экономить. Время военное. Вам же, только волю дай, всё упрёте.