Участь боя была решена. Вся полянка кругом была усеяна телами чернокожих. Уцелевшие от побоища врассыпную пошли наутек. Рыжие бросились было в погоню, но атаман остановил их:

–  Назад, братцы! Будет с них этого урока.

Лихо подбоченясь, подъехал он на коне своем к городским воротам; затем подал знак рукой: беззащитный город отдавался солдатам на разграбление. Весь летучий отряд исчез в глубине муравейника. Но вот в воротах снова показались победители. Каждый из них возвращался с добычей: кто, как бурлак, тащил на спине куль коконов, у кого на руках барахтался смуглый детеныш. Сидевшие дом во время боя чернокожие дядьки бежали теперь вслед за своими питомцами. В отчаянии, с мольбою цеплялись они за фалды похитителей. Но удержать последних в победоносном шествии у мелкоты этой не хватило сил.

Горе побежденным! И слава победителю…

Отчего же он, сам-то победитель, молодой атаман-богатырь, поник вдруг буйной головой?

Что замечтались, полковник?

Так вопросил, под самым ухом Грызуна, насмешливый голос. В то же время чей-то ус фамильярно тронул его по плечу.

Грызун с высоты своего муравья-коня искоса оглядел вопрошающего.

То был одного с ним роста силач-муравей. Но силач этот не был из породы рыжих. Цвет кожи у него был бурый и на груди у него красовался ярко красный щиток.

–  С кем имею честь?..
– сдержанно спросил в ответ Грызун.

–  Такой же атаман, как и вы, полковник, только племени муравьев-скотоводов. Зовут меня Сосуном, а прозванье мне - Губа-не-дура.

–  Очень рад, - вежливо промолвил Грызун и, в свою очередь, назвал себя.

–  Муравей-богатырь?
– переспросил Сосун.
– Что ж! прозвище, мне кажется, вами вполне заслуженное. Вон с того дерева я наблюдал за всем ходом боя. Вы работаете удивительно чисто. А при всем том, скажу… все-таки…

–  Что все-таки?

–  Вы не обидитесь, полковник? Я говорю с вами, как равный с равным…

–  Говорите.

–  За что столько погубили муравьиных жизней?

Он указал на поле сражения, усеянное телами черных, а кое-где и рыжих муравьев.

–  Да коли без этого было нельзя?..

–  Будто нельзя? Вам требовались невольники, не так ли?

–  Так.

–  А без них вы разве не могли обойтись? Разве вам самим не сладить с вашим хозяйством?

Новый знакомец высказывал именно то, на что он сам, Грызун, еще намедни намекал матери-муравьихе. Но та пристыдила его на первых же словах перед всей компанией рыжих. Мелочные заботы о куске хлеба, о детях лежали на обязанности мелкоты-рабов. Он же был благородный воин…

–  Я, прежде всего, воин и исполнял свой долг… - заговорил он.

–  А между тем, все же находите нужным оправдываться?
– заметил, усмехаясь, Сосун.
– Qui sexcuse - sассuse, monsieur. (Извиняешься - так значит, виноват, сударь). А давеча, вместо того, чтобы ликовать по случаю своей победы, вы были так подавлены, убиты, будто сами потерпели поражение. И я вам объясню причину: в душе вы точно потерпели поражение. Вы должны были втайне сказать себе, что без надобности принесли в жертву сотни себе подобных.

–  Вовсе не себе подобных!
– перебил запальчиво Грызун и собирался еще что-то добавить, но внезапно замолк.

Мимо их дефилировал уже арьергард рыжих грабителей. В то время показался один рыжий силач с непосильною ношей: он волок за собой большущий кокон. Трое мелких чернокожих вцепились сзади в рыхлую оболочку кокона и тем еще более затрудняли движение грабителя.

–  Сейчас пустите его!
– коротко и повелительно крикнул карапузам Грызун.

–  Никак, сударь, невозможно-с!
– плакались те в ответ.
– Это царский детеныш… будущая принцесса и мать чернокожих… Насквозь даже слышно, как дышит голубушка, как бьется…

–  В последний раз говорю вам: пустите!
– грозно объявил Грызун.

–  Ее-ей, не смеем… Мы ведь дядьки ее…

Грызун, без дальних разговоров, соскочил наземь. Через мгновенье все три малютки-дядьки кубарями разлетелись по сторонам. Но, увы! и самой принцессе их пришлось плохо. Держались они, видно, за оболочку кокона слишком крепко; тонкая оболочка порвалась; заключенная внутри крошка-муравьи-ха, корчась и извиваясь, выползла наружу.

Грызун бережно поднял ее с земли и передал с рук на руки тому самому рыжему, что притащил ее в коконе.

–  На вот, неси дальше. Только смотри у меня, не помни!

–  Виноват, полковник, - вмешался тут Сосун, молча наблюдавший до сих пор за всей сценой.
– Что, скажите, станется с этой бедняжкой?

–  То же, что с другими, - отвечал Грызун, - мы ее вырастим, а потом…

–  А потом завалите работой?

–  Ну, разумеется.

–  Да что вам в одном-то лишнем рабочем? А здесь, дома у себя, как мать-муравьиха, она положила бы сотню тысяч яиц и из них вышло бы столько же трудолюбивых чернокожих…