– Угу, - всецело занятая ребенком, рассеяно ответила она.

Перефразируя избитое выражение, можно сказать, что каждый человек глубокий омут и иногда лучше не соваться к тем чертям, что в нем водятся. Лем знал, что эллины черти очень странные. Большую часть времени она была совершенно обычным среднестатистическим человеком, трезвомыслящим, и отвечающим за свои поступки, но иногда ее воображение перебиралось через границы реальности, в такие моменты психика теряла ориентиры возможного и невозможного, смешивая все в единое и порою шокирующее для окружающих. Большинство из тех, кто случайно сталкивался с этой ее особенность, делали большие глаза и крутили пальцем у виска, старшая сестра когда-то даже пыталась водить к психоаналитику, и только друзья давно привыкли и любили ее такой как есть. Лем обожал за то, что она всегда оставалась собой, при любых обстоятельствах, ее никогда не цепляло общественное мнение и стадный инстинкт, она словно плыла на своей волне, спокойно и размерено, не обращая ни малейшего внимания на то, куда и на чем плывет остальное человечество. Янош... Кто знает, что думал Янош?! Наверняка считал слегка сумасшедшей, но вслух об этом никогда не говорил и другим не позволял. Он держал ее под крылом своей опеки, и сам себе не мог ответить на вопрос, чем его когда-то так прочно привязала к себе тихая замкнутая нелепая девочка.

Лем ушел, пообещав позвонить вечером, а элин день вернулся в привычную колею, за одним единственным исключением - она не оставляла Эмиля одного ни на минуту. Работать не получалось, хотя сроки по выполнению заказов растягивать было не желательно, но она слишком беспокоилась за ребенка и даже в подготовительном кружке для детского сада не смогла его оставить без личного присмотра. В результате в течении трех часов рисовала эскизы, держа на коленях блокнот, под аккомпанемент визгов и писков веселой малышни. Впрочем, там она была не единственной гипперопекающей мамочкой, из разных углов помещения кидали на своих чад обеспокоенные взгляды еще несколько женщин.

Эля пыталась отделаться от навязчивого тревожного ощущения, стараясь не зацикливаться на слове "предчувствие", но оно не отпускало ее всю следующую неделю. Как и любая нормальная мать, она и раньше переживала за своего ребенка, но теперь не просто переживала, она панически боялась. Последним событиям можно было подобрать тысячу разумных объяснений и таким образом утешить себя, но Эля отдавала большее предпочтение ощущениям, холодный разум не был ее коньком.

– Логика здесь не живет, - неизменно комментировал ее Янош.

– Наличие логики не доказано, - рассеяно отвечала она, и парень хохотал, наслаждаясь абсурдностью фразы.

– Для твоих мозгов уж точно.

Хотя в чем-то Эля была права, связь матери и ребенка не всегда можно объяснить с научной точки зрения. Несмотря на то, что мальчик фактически являлся ее племянником, такая связь между ними установилась с самого начала, еще тогда, когда Ира ходила беременной. Он активней шевелился у сестры в животе, когда Эля приближалась, реагировал на ее голос. А Эля все никак не могла понять, почему Ира, всегда такая близкая и понятная, вдруг стала отдаляться, причем ей это удавалось делать даже в трехкомнатной квартире, в которой, казалось бы, далеко друг от друга не убежишь. В то время Эля училась в университете и жила в оставленной родителями квартире вместе с сестрой и ее мужем. Сначала сестра, которая, не смотря на строгость и непрошибаемость характера, всегда искренне интересовалась Элиной жизнью, стала все чаще запираться в своей комнате, когда девушка появлялась на пороге. А если Эля находилась в квартире долго, при любой возможности уходила. Исчезли медлительные вечерние разговоры за чаем, правда вместе с ними исчезли и постоянные упреки в глупости и легкомыслии, но оказалось, что даже по ним Эля скучает. Данил успокаивал девушку и бормотал что-то о причудах беременной женщины, но Эля все равно не понимала, и поведение сестры ранило ее сильнее, чем все насмешки однокурсников и все кратковременные влюбленности Яна. Ее можно было понять, при живых и вполне здравствующих родителях, Ира заменила Эле мать.

Родители были успешными физиками, возможно, так получилось именно по тому, что науку они любили больше, чем что-либо другое в жизни, они молились только ее идолам. И хотя она не стала яблоком раздора для личных отношений между ними, но зато легко позволила оставить десятилетнего ребенка на попечение, закончившей институт, старшей дочери и умчаться за границу работать во имя великих целей. По правде сказать, с их отъездом в жизни девочек ничего кардинально не изменилось. Ира привыкла заботиться об Эле еще с тех пор, когда ей надо было менять пеленки, так что разница заключалась лишь в том, что раньше они видели маму с папой раз в неделю и мельком, когда те возвращались из лаборатории, а теперь не видели годами.

И вот спустя двенадцать лет, единственный человек, которого Эля, считала по-настоящему родным, ни с того ни с сего тоже решил ее оставить. Девушка не понимала, в чем провинилась, и готова была просить прощения даже за то, чего не совершала, но Ира лишь награждала ее задумчивым взглядом и снова ускользала от разговора. При этом Эля была готова поклясться, что порою видит на дне карих глаз сестры страх. В те месяцы от отчаянья ее спасала только поддержка Лема и неусыпный контроль Яна. Выяснилось все однажды вечером, когда Эля, вернувшись домой, услышала обрывок разговора, доносящегося из кухни.

– Она хочет его забрать, - бормотал совершенно не свойственный уравновешенной Ире, плаксивый голос.
– Эля так и замерла в прихожей не успев даже обувь снять, а Ира не зная, что ее слышит кто-то помимо Данила, продолжала, захлебываться слезами.

– Ты в своем уме?
– Расстроенному мужу с каждым разом все сложнее было выносить абсурдные истерики жены.

– Каждый день сны, один за другим без перерыва. И ведь раньше я снов в жизни не видела. И пусть и ладно, но ведь в каждом из них, о чем бы он ни был, она беременна моим сыном.
– Эля дернулась как от пощечины, но не от невероятного обвинения, а оттого что вот уже третий месяц время от времени видела сны, в которых была беременна мальчиком.

Еле переступая ногами, девушка бесшумно вошла в кухню.

– Приди в себя. О чем ты вообще? Ты хоть понимаешь, в чем пытаешься обвинить человека?
– Глаза жены удивленно расширились, и, проследив за ее взглядом, Данил повернул голову. В проеме двери стояла Эля и они с Ирой смотрели друг на друга не отрывая глаз - это был разговор, который никто не смог бы услышать.

"Прости, ничего не могу с собой поделать".

"Я не хочу отнять, сама ничего не понимаю".

"Он только мой".
– Ирина рука ласково скользнула по животу.