Вроде бы красива, совсем не дура, а ведь хоть убей не то, всё равно не то, на генетическом уровне не то, не этого мне надо. Я не знаю, чего мне надо, знаю только, что не этого, думаю, она сама всё прекрасно поняла. По всей вероятности, она предположила, что я пока не готов (в моём-то возрасте) или слишком зациклен на себе и проч., но как бы то ни было, теперь это не более, чем мои домыслы, а действительно творившееся в её душе, я так никогда и не узнаю. Странно вообще-то: столько лет вместе, а, выходит, знали друг о друге не многим более, чем совершенно посторонние люди. Вот что её толкнуло на этот разговор именно сегодня? Не понятно. Можно же было и отложить, всего на пару месяцев, а там и отпуск, и пляж, и море, и номер в гостинице, и совсем иное настроение; ей-богу, не хочется думать, что она просто глупо просчиталась, буду полагать, всё у неё шло от души. А я ведь до вечера, буквально до последней минуты, ни о чём не подозревал, она же когда-то умудрилась обдумать предстоящий разговор, хорошо обдумать, однако ошиблась, наивно, по-детски, очень жестоко. Представляю, каким жалким я выглядел в конце произошедшей сцены, и пусть это будет для неё слабым утешением, такой удар по самолюбию вынести можно. Сама она тоже не без греха – после стольких лет совместной жизни так плохо меня понимать.

Кстати говоря, помимо прочего в осадке осталось занятное, очень отчётливое ощущение растерянности, будто некто требовал от меня чего-то вполне определённого только на неизвестном языке, я смутно чувствовал, что имею это, однако всё, к чему оказался способен в своём желании помочь, – нелепо размахивать руками да громко переспрашивать, что отнюдь не прибавляло понимания – возни много, а смысла ни на грош. Что можно ещё сказать? Через несколько часов после нашего глупейшего разговора переживания почти померкли, в памяти остались лишь отдельные сцены, я уж с трудом могу вспомнить, что нас объединяло все эти непродолжительные годы. Неужели только удобство? Вроде бы нет; она правильно сказала, у нас многое было, но чего-то большого как раз таки не случилось, наши отношения действительно остановились где-то в самом начале и не двигались далее. С другой стороны, если бы этого не произошло, думаю, всё разрешилось бы гораздо раньше. Но нет, мы были наивны, очень наивны, непростительно наивны, и хорошо, что закончилось только нервотрёпкой. И причина этой «наивности» не в тривиальном недопонимании или отсутствии опыта, наоборот, по большому счёту, все всё понимают. Тут какой-то надрыв, подростковый фанатизм, что ли, и я не только нас с ней имею в виду, он заметен у многих, мол, раз не способны на нечто грандиозное, то не надо вообще ничего, готовы отгородиться от всего и жить в своём произволе – самолюбие не выдерживает. Правда, иной альтернативы теперь я для себя не вижу, однако сие уже не важно, т.е. важно, но не здесь. А дежурным сексом без любви поднадоело заниматься. Впрочем, такие нюансы уже можно списать на возраст. (Просто к слову пришлось, возможно, и не зря.) В любом случае, теперь всё это частности, и одиночество, как не крути, должно пойти мне на пользу, заботиться сам о себе стану, да и время лишнее появится, не надо будет никому объяснять, чем, когда и почему собираюсь заниматься.

Странно, но я никогда доселе не замечал, как решение или, скорее, предвкушение решения бытовых проблем может успокаивающе действовать на состояние души: изо дня в день появляется стабильность, определённость, есть что-то обязательное, что-то, что надо делать постоянно. Конечно, это мелочная чепуха, но всё же один вполне существенный смысл она имеет, а именно: помогает оценить, сколь много важного, но иногда незаметного делают для нас близкие, которых мы в то же время можем и не любить, что тем не менее не должно умалять нашей благодарности. И хоть это звучит с обыденной назидательностью, но такая уступка с моей стороны пока всё, на что я сейчас способен, ведь уже несколько часов кряду из головы не выходят ни чем не примечательные сцены, как она, например, по субботам старательно вытирала пыль с мебели или развешивала сушиться чистое бельё на балконе или усердно обжаривала овощи на сковородке почти баз масла, так что постоянно приходилось их переворачивать. Нет, я не бесчувственный, сердце всё-таки сжимается.

Но полегче становится на нём, когда понимаешь, что своими проблемами ты никого кроме себя не мучаешь, а самого уже, кажется, и не жалко. В последнее время я, видимо, стал очень холоден в обращении, рассеян, может, даже надменен. Себе-то я могу это объяснить, а вот окружающим терпеть подобное весьма странно, если не сказать обидно. Я меняюсь, но к лучшему или худшему – не понятно, внешне становлюсь безразличней ко всему, сам иногда чувствую, как смотрю пустым и отрешённым взглядом, даже сейчас чувствую, хоть и случились пару раз мгновения отчаяния, минуты страха, будто безвозвратно потерял нечто важное, однако особого содержания в них не было, только несмелые восклицания. Наверно, поэтому и жалости к себе не испытываю, что является прочной основой для объяснения. В целом же осадка не получается: вполне спокойно, комфортно, с удовольствием подумываю, что дома мне теперь не надо что-то из себя строить, что-то, чем я не являюсь. Цинично, конечно, говорить о ней как о препятствии, да и чему? самокопанию, что ли? как бы она смогла ему помешать? Думаю, узнай она всё, что внутри меня происходит, наверняка приняла бы таким, каков есть, безо всяких условий. Я сам не могу этого допустить, ведь в таком случае стало бы ясно, что в моих исканиях нет ничего существенного, а мне уникальности хочется. Вот и ещё одна причина для разрыва.

Между тем, мне ни разу и в голову не пришло подумать о том, что будет с ней дальше, я сосредоточился лишь на ожидающей меня неизвестности, на своей решимости перед грядущим одиночеством, готовности ко всему, что бы не произошло. А что же, собственно, может случиться? небеса упадут на землю? Нет, и хуже будет мне, а не ей. Но неужели я столь мелочен, что мне нужно бряцать пустыми фразами, чтобы выносить самого себя? Пытаясь найти разумное оправдание произошедшему, я прибегаю к нелепым аргументам о долженствовании, хочу, но не могу отрезвиться, поскольку слишком увяз и изнежился в неизменной обстановке, промышляю по мелочам, а жизнь проходит мимо, большая часть прошла, и ни гнев, ни ярость, ни досада на самого себя, на своё ничтожество и рабство, на то, что не в состоянии вырваться из них, не помогают, будто бью кулаками глухую стену, которая никогда и не подумает поддаться. А потом что? отчаяние? оцепенение? И всё по новой. И прежде случалось со мной нечто подобное, но тогда я не обладал ничем, что мог потерять с сожалением, поэтому и продолжил идти своей дорогой, а сейчас вот сижу и копаюсь, доискиваюсь чего-то значимого, но вокруг опять пустота, ведь сегодня последнее потерял, последнее, и как бы не пытался себя убедить в обратном, так оно и есть на самом деле. И что теперь? Опять идти по кругу, ловко перехитрить себя тем, что хочу ровно того, чего могу себе позволить, смиренно дожидаясь старости, в которой потребностей уже поменьше да и скромности побольше? Хотя как сказать, такие как я с возрастом становятся непомерно самолюбивы. Этого будущего я хочу, туда ведёт моя прежняя и нынешняя жизнь? Правда, доселе я не вполне осознавал своего состояния, а сейчас, сколь бы ничтожны не были мои переживания, я прямо их высказываю, чтобы посмотреть на себя со стороны и… и понять всю мелочность своих притязаний. Последнее звучит как поучение.

Ночью Фёдор так и не смог заснуть, тяжело и гадко было у него на душе. Временами в полузабытье среди бессвязных мыслей его посещало нечто вроде вдохновения или, точнее, понимания, но одним лишь спутанным чувством, без содержания, которое рассеивалось в тот же миг, как только он пытался на нём сосредоточиться. Фёдор не отдавал себе отчёта, что и как с ним происходит, но мысль о том, что он до сих пор не оставил ни в чьей жизни ни малейшего следа, а если и оставил, то весьма скверный, окончательно утвердилась среди ночных переживаний. Настала пора подводить промежуточные итоги, но каковы они были? Их просто не оказалось. Разумеется, он мог с лёгкостью не обращать внимания на это обстоятельство и сидеть дальше, удовольствоваться нынешней жизнью, поскольку кое-чего в ней действительно добился, но, к сожалению, Фёдору этого было мало. То он помышлял, что нужно завтра же всё исправить, Настя наверняка бы его простила, потому что сама была немного виновата, начинал строить конкретные планы, а через несколько мгновений тут же про них забывал и вдруг сбивался на воспоминания, иногда приятные, иногда не очень, о том, как она любила наблюдать за ним, поглощающим приготовленный ею обед, сидя за столом напротив, подперев рукой подбородок и смотря с снисходительной улыбкой будто на маленького мальчика, судя по всему, с почти материнскими чувствами, как его раздражали постоянно занятая ею в будние дни ванна и запах порошка, исходивший от её рук после стирки. Потом всплывали ещё какие-то мелочи, потом ещё, наконец, они сменялись совершенно посторонними мыслями, что завтра, например, следует сделать на работе, надо ли вечером вынести мусор и т.п. Проворочавшись так до шести утра, Фёдор встал опустошённый, кое-что сообразил на завтрак, а потом битый час бездельничал, ожидая, когда можно будет пойти на работу, куда не очень-то и стремился.

Его кабинет находился на последнем этаже семиэтажного офисного здания. Все их он с полной готовностью прошёл в это утро пешком, чтобы приободрить свой разбитый организм, но тщетно, только усилил усталость после бессонной ночи. Фёдор никогда не любил характерный офисный запах, который в его нынешнем состоянии раздражал ещё больше. Прежде он с удивлением замечал, что даже старые вещи тут всё равно пахнут по-новому, и в конце концов выдвинул довольно экзотическую теорию о том, что здесь в них не вкладывают душу, будто это возможно в других условиях, однако в своё время на полном серьёзе посчитал такое объяснение вполне удовлетворительным. Так или иначе, но отчуждённость обстановки в конце концов приободрила его, к ней можно было быть безразличным, иногда и презирать исподтишка, в общем совсем не заботиться об окружении.

– Что, Фёдор Петрович, новый имидж? – спросил начальник через плечо. Он стоял у своего кабинета в полутьме и сразу же повернул голову, как только его подчинённый вышел из двери на лестницу, однако промедлил пару мгновений, чтобы тот первый с ним поздоровался, потом, догадавшись, что его ещё не заметили, задал свой вопрос, бодро тыкая толстым пальцем с коротко остриженным ногтем на небритые щёки Фёдора.

– Нет, просто забыл, – ответил тот, натужно улыбаясь, вдруг осознав, что выглядит несколько неряшливо.