чертову гребаную вечность.

Когда, наконец, спазмы, что прокатывались по его телу, отступили, он рухнул на

Лилли, между ее ног, тем самым, вжимая ее в матрас своим массивным телом. Он все еще

находился внутри нее. Исаак был несказанно рад услышать ее хриплое, затрудненное

дыхание, такое же, как у него самого. По крайней мере, он ее вымотал. Девушка лежала

расколовшая на осколки, потерявшая дар речи и парализованная, окруженная его теплом.

Она рассмеялась.

— Ладно, бл*ть, это было просто потрясающе. Больше не буду в тебе сомневаться.

— Лучше бы тебе этого не делать, — он поцеловал её в щеку. Издавая усталый

вздох, он задумался о том, сколько потратил сил, потому как прошлую ночь не спал, и

скорее всего у него не появиться возможности вздремнуть и восстановить силы до

позднего вечера. Наконец, он вышел из нее и лег рядом. При нормальных обстоятельствах

он бы уже поднялся и начал одеваться. Когда он трахался, то делал это преимущественно

в своем в клубе или же дома у сучки, которую трахал, и ни за что на свете он не лежал

рядом с ними после того, как покидал их тела. Ласки после секса, нежные объятия —

именно с этого начинались все гребаные проблемы. Исааку нравилось быть свободным,

хозяином своей судьбы и своих мыслей. Но сейчас он нахмурился и списал все на то, что

просто не мог сдвинуться с места от накрывшей его с головой усталости. Мужчина

продолжал лежать в ее кровати.

Плюс ко всему, он еще не закончил с ней. Еще нет.

Лилли перекатилась на бок и взяла свой телефон с прикроватной тумбы

— 9:30. Во сколько Мари прекращает подавать завтраки? Потому что ты мне

задолжал яйца и вафли, — она положила телефон на тумбочку и вновь начала

поворачиваться, когда рука Исаака остановила ее. Вместо того, чтобы позволить ей лечь

на спину, он пододвинулся ближе к ней.

У нее на левом боку была татуировка в виде строчки с текстом, которая тянулась от

бедра до груди. Текст был не на английском. И еще одна татуировка красовалась на ее

лопатке. Это была черно-серая бабочка размером примерно с его кулак.

Он провел подушечкой большого пальца по татуировке, что была выбита на ее боку.

— Мари подает завтрак на протяжении всего дня. О чем тут говорится?

Лилли обернулась, пристально смотря на него через плечо, но ответила она не сразу.

Помолчав, девушка проговорила:

— Это на итальянском: "L’amor che muove il sole e l’altre stelle", — слова, что она

произнесла, красиво звучали. То, как она говорила, дало ему понять, что она свободно

говорила по-итальянски.

— Красиво. Что они обозначают? — Исаак провел ладонью по изгибу ее бедра. Он

словно не мог прекратить прикасаться к ней.

— «Любовь, что движет солнце и светила» ( Прим. «Божественная комедия. Рай».

Данте Алигьери), — он не смог прочитать выражение её лица, когда она говорила об этом.

Эта строчка показалась ему подозрительно знакомой, и он задумался на мгновение,

пытаясь отыскать в свое голове нужное воспоминание.

— Это же Данте, так?

Она стремительно повернулась и улеглась на спину.

— Да, это последняя строчка из «Божественной комедии». Ты читал Данте? —

выражение её лица не могло скрыть откровенного шока. Это потрясло и испугало её.

Девушку не испугала драка, которая произошла прошлой ночью, ни револьвер у виска, не

то, что он нашел её и выяснил её имя, даже не этот потрясающий трах. Но её ужаснул тот

факт, что он знал Данте, — это ошеломило Лилли. Он ощутил укол обиды.

— Провинциалы тоже посещают школу, — проговорил он язвительно.

Теперь ее взгляд стал слегка скептическим.

— Вы что, проходили Данте в школе?

34

Нет, конечно, он не проходил его в школе.

— Ну, у нас в городе есть библиотека. А мне нравится читать. Всегда нравилось. Я

же говорил тебе, что у нас не сильно много развлечений. Итак, почему строчка из

«Божественной комедии» набита на твоем боку?

— Это была любимая книга моего отца, — вместо того, чтобы сказать что-то ещё,