Посланец епископа явился после полудня, когда мои домашние разбрелись. Аяна укладывала детей. Жданка хлопотала на кухне. Томба ушёл на рынок. Где пропадает Лугий, знает обычно он один. В общем, некоторые были в пределах досягаемости. Остаётся только гадать, почему мне никто не попался. Впрочем, что бы это изменило? С такими вещами почему-то всегда остаёшься один на один.

Монах обладал неприступной внешностью. Это уже должно было насторожить. Но меня многие не любят, я к этому привык.

– Ты Визарий, которого называют Мечом Истины?

Посланец был плешив, и кожа так туго обтягивала худое лицо, что за годы на нём не смогли образоваться морщины. Нет, я не прав – были резкие складки у рта. Но никаких морщинок у глаз, словно этот человек никогда не улыбался. Он не понравился мне, но какая разница, кто мне не нравится? Потому что я действительно Меч Истины. И всякий может обратиться ко мне.

– У тебя жил отрок Давид из нашей обители? – он не спрашивал, скорее утверждал.

Я только кивнул.

– Давид попал в беду. Епископ зовёт тебя потолковать об этом.

Я много раз слышал, что пугаться вредно. Но самому не приходилось проверять. До того дня. Если бы я не спешил… Впрочем, что изменилось бы? Я всё равно туда пошёл.

Потянулся за мечом, но монах остановил меня:

– Ты войдёшь в дом Господень с оружием?

И я не стал оскорблять их чувства. За это меня наградили дубиной в солнечное сплетение – верный способ согнуть человека пополам, чтобы потом со вкусом ударить по голове. Теоретически я должен был их заметить, но в обители было слишком темно после яркого света дня. И я очень спешил…

Меня избили прежде, чем успел восстановить дыхание. Нападавших было только двое, но в таких обстоятельствах это обычно не имеет значения. Они связали меня по рукам и ногам и отволокли куда-то в темноту. Судя по ароматам, это было что-то вроде погреба, от запаха кислятины едва не вывернуло – сказались многочисленные удары в живот. Чудом я удержался, не хотелось валяться в луже собственной рвоты.

Участвовал ли Давид в том, что сделали со мной? Если да, то какова степень его участия? Был ли он покорным орудием? Или тоже сейчас лежит связанный по соседству и ждёт помощи от меня? Помощи, которую я не сумею ему оказать по причине собственной глупости.

Не могу сказать, сколько там провалялся. Руки и ноги успели затечь до полного бесчувствия, из чего можно сделать вывод, что я ожидал своей участи долго. И ничего не смог поделать, когда явилась та же парочка наёмников и вздёрнула меня на дыбу. Я думал, что христианская доктрина милосердна, а в обители нашлись устройства, пригодные для пыток. Правда, не в этом ещё состояла суть неприятностей.

Прежде я только мельком видел главу христианской общины Истрополя. Он прибыл в город меньше года назад, а прежде, как говорили, руководил киновией где-то в Греции, да ещё в Риме кому-то насолил. По приезде Прокл сразу же развернул бурную деятельность по обращению язычников, но со мной не пересекался. Теперь и у меня была возможность познакомиться с этим человеком.

Кажется, я интересовал его ещё больше. Он долго молча разглядывал меня, и глаза были серые, немигающие. Эти глаза, глубоко засевшие под надбровными дугами и очень близко посаженные, показались мне не вполне человеческими. Обычно человек испытывает хоть какие-то чувства при виде беспомощного пленника. Ну, торжество хотя бы. Нет, торжества во взгляде Прокла не было. Жалости тоже не было, хотя поклонники распятого бога усердно к ней призывают. Так что же там было? Любопытство? Не слишком похоже. Хотя первый вопрос, обращённый ко мне, был именно таков:

– И всё же почему ты умираешь?

Я хотел спросить, собирается ли он сам избегнуть этой участи? Но воздержался от иронии - не стоит злить того, в чьей власти находишься. Его интересовала Правда Мечей. Что я должен отвечать ему?

– Ты хотел потолковать со мной, Преосвященный? Поверь, я охотнее разговариваю, когда меня не бьют.

Он подошёл ещё на шаг и стал вглядываться в моё лицо, болезненно щурясь. Так смотрит лекарь на отвратительную язву, загнившую рану.

– Ты называешь себя Мечом Истины?

– Люди прозвали меня так.

Он отмахнулся:

– Не важно. Почему ты решил, что обладаешь истиной? Какой истиной?

Это был странный диалог, где собеседники не слышат значения слов.

– Епископ, зачем ты приказал заманить меня в ловушку? Ты, христианин, любишь видеть собеседника избитым и связанным?

Что-то я задел в нём – он впервые посмотрел мне в глаза:

– Какое право имеешь ты, орудие зла, упрекать меня?

Право у меня было, так мне кажется. Право невинной жертвы.