– Действительно, дитя мое. Подойдите.

Холодные глаза осмотрели Ри с ног до головы, и Гергос слегка улыбнулся.

– Я вижу, костюм пришелся вам впору. И, я слышал, вы также оценили розовое масло?

Ри дерзко поднял взгляд на хозяина.

– Оно высшего качества, дану.

– Вы снова меня удивляете, дитя. Неужели вы разбираетесь в масле?

Ри почувствовал, что краснеет.

– Немного, дану.

– Поразительно. А я считал, что мальчиков в Интернате Толорозы держат в черном теле. Видите, Эвретто, вам совершенно не о чем беспокоиться. С маслом все в порядке.

– Я не сомневался, ваша светлость, – сухо проговорил камердинер.

– Нет? Но разве не вы буквально пять минут назад уверяли меня, что придется заново покупать масло, пудру и мыло?

Эвретто скрипнул зубами.

– Должно быть, я ошибся, ваша светлость.

Дану Гергос понимающе вздохнул.

– Такое случается, Эвретто. Я тоже постоянно забываю и путаю вещи. Если это все, вы можете быть свободны.

Ри не удержался от торжествующей улыбки, и глаза Гергоса опасно блеснули.

– Осторожнее, дитя мое, – сказал анкъерец, когда камердинер беззвучно затворил за собой дверь гостиной. – Это не ваша победа, а всего лишь мой каприз. А теперь подойдите ближе. Нам надо поговорить.

***

Отмытый и приодетый, Ри выглядел старше. И в то же время как-то тоньше, уязвимее, словно корка грязи защищала его от всего мира. Только глаза остались прежними. Настороженные, знающие глаза уличного ребенка. Воспитанники Интерната взрослеют быстро, они иначе смотрят на жизнь, иначе понимают ее. И никто, проведший хотя бы одну ночь в стенах Интерната Толорозы, не может более считаться невинным. Пусть не телом, так душой.

А еще такие дети прекрасно умеют манипулировать. Гергос ужасно злился на себя за то, что сорвался. Эвретто ни в чем не виноват. Это он, Гергос, не предупредил камердинера о появлении Ри, не объяснил распорядок. Да и потом, отчитывать старшего слугу в присутствии младших? Непозволительно.

Но эти темные испуганные глаза... Гергос заговорил, не подумав, и наговорил лишнего. Ри не нужна была его помощь, он бы и сам прекрасно справился. Хозяину нельзя вмешиваться в дела слуг, это создает нездоровую обстановку в доме. Да и что такого страшного произошло? Ну, пожурил Эвретто мальчишку – не трагедия. В Интернате наверняка приходилось хуже.

Но сделанного не изменишь. Гергос не хотел жалеть мальчика, не хотел проникаться к нему симпатией. Для его замысла все это было совершенно лишним. И потому он молчал, долго, неуютно, наблюдая, как под его пристальным взглядом плечи Ри опускаются все ниже. Вот так уже лучше. Пусть боится.

– Кем были ваши родители? – намеренно резко спросил Гергос.

Ри опустил голову, пряча глаза в густой челке.

– Крестьянами.

– Что с ними стало?

– Они умерли. Оспа.

– И других родственников, чтобы позаботиться о вас, не нашлось?

– Нет, дану.

– Вы хотели стать врачом?

– Я... доктор Нахри был добр ко мне.

– Нахри? Вам повезло, ноллийская медицина не знает равных. Почему вы пошли к нему в ученики? Он лечил вас от чего-то?

– Да, дану. Однажды я порезался...

Ри замолчал, но Гергос не стал настаивать на подробном ответе.

– Скажите, как давно вам исполнилось шестнадцать? – спросил он уже мягче.

На мальчика было жалко смотреть, но вопрос заставил его чуть приподнять голову.

– Две недели назад.

– И, надо полагать, эти две недели были для вас непростыми? – Гергос спрятал жалость за очередной ничего не выражающей улыбкой. – Было ли воровство вашим первым занятием?

– Я не вор!

– Возможно ли, что моя коробочка для пастилок стала первой вещью, что вы украли в своей жизни?

– Но, дану, – Ри лукаво улыбнулся, – я ведь ее не крал. Вы сами сказали, что, если я не убегу, это не будет считаться кражей.

Несколько фраз, немного слабины, и мальчик снова ожил. И так сложно не улыбнуться в ответ... Воистину, эти дети кого угодно обведут вокруг пальца. Надо быть осторожнее. Гергос на мгновение прикрыл глаза, стирая с лица остатки сочувствия.