Я теперь старался, как можно дольше времени оставаться на работе, оправдываясь тем, что мне нужно много времени для работы над докторской диссертацией, а мою жену, которая не понимала смысла таких стараний, это начинало раздражать. Прошло почти полтора года, когда у нас все-таки состоялся откровенный разговор, в результате которого Наталья Ивановна нас покинула, по-моему, очень довольная этим обстоятельством, а я стал больше времени проводить дома.

Отъезд бабушки так благотворно повлиял на мою возросшую трудоспособность, что я очень быстро вышел на финишную прямую докторской и летом 1974 года ее успешно защитил. На банкете после защиты у меня собрались уже совсем другие люди, чем два года назад, и поздравление были гораздо более яркими. Но я видел, что некоторым коллегам, мой успех был, как острый нож в сердце. И в голове у меня возникали мысли:

– Ну, Андреев ты попал, похоже, проблем у тебя прибавится.

Как-то в сентябре этого же года я сидел у себя в кабинете, в нашем оперативно-диагностическом отделении, которое за прошедшее время сильно разрослось, и уже занимало отдельно стоящее здание в три этажа. А доктор медицинских наук Андреев Сергей Александрович заслуженно заведовал своим детищем, успевая при этом еще и вести занятия для врачей проходящих повышение квалификации, работать с заводами медицинского оборудования, выезжать туда и помогать ободрять тамошний ИТР в возможности выполнить наши непростые заказы. К сожалению, я знал конкретно, что мне надо, а вот вопрос как? всегда стоял ребром. За границей также многого еще не производилось, а мне не хотелось там ничего заказывать, потому, как патентное право никто не отменял. Вот и сейчас я сидел и раздумывал о начале применения стентов с лекарственным покрытием, которые практически открыли новую эру в лечении инфаркта миокарда. Но пока нет ни самих стентов, ни лекарств. Выхода на заграницу тоже, так, что все стенты делались практически на коленке и мои ребята мучили бедных собачек в виварии, устанавливая им эти стенты, куда только возможно.

Зазвонил телефон - это был Чазов.

– Сергей Алексеевич, тебе необходимо приехать в Кремль, тебя встретят, у Леонида Ильича Брежнева ухудшение состояния, нельзя исключить инсульт, он крайне возбужден, и не очень доступен для контакта. Сейчас у нас здесь консилиум, и вспомнили про тебя и твою способность успокаивать самых неудобных пациентов. Срочно давай приезжай.

Когда я вошел в комнату, там находилось несколько светил нашей медицины, во главе с Евгением Ивановичем, на диване лежал Брежнев, он был возбужден , говорил быстро и невнятно, его охрана внимательно следила за всеми телодвижениями окружающих.

Я, поздоровавшись, присел на стул, рядом с больным. Взяв его за руку, я размеренно, глядя ему в глаза начал считать пульс, мне удалось установить гипнотический раппорт буквально в пару минут, так, что окружающие ничего не поняли.

– Вы наверно хотите спать Леонид Ильич?- Полуутверждающе спросил я.

– Очень хочу.- Неожиданно отчетливо ответил Брежнев и захрапел.

Все облегченно вздохнули, быстро был развернут медицинский пост, с дежурными врачами, взяты анализы, после недолгих дебатов, консилиум выработал тактику лечения, под которой все расписались.

На следующий день мне опять позвонил Чазов:

– Уж не знаю радоваться тебе Сергей или нет, Сегодня Леонид Ильич потребовал, что бы тебя с ним познакомили. Так, что давай собирайся, будем знакомиться по настоящему. Когда я приехал к Брежневу тот уже полулежал в кровати, был оживлен и немедленно предложил мне покурить вместе с ним. На это я серьезно сказал:

– Леонид Ильич я сам не курю и другим не разрешаю, так, что если вы хотите, чтобы я был вашим врачом, немедленно бросайте это черное дело.

Брежнев, с улыбкой, посмотрел на Чазова:

– Наверно все уши ему прожужжал, чтобы про курево мне сказал?

– Нет, товарищ Брежнев, ничего я Сергею Алексеевичу не говорил, он у нас спортсмен, и никогда не курил.

– Да, а я вот не могу никак бросить.
– Вздохнул генсек.
– Давайте ближе к делу, Сережа, ты уж извини, что я тебя так называю, хоть ты уже и профессор, но по возрасту мне почти во внуки годишься. Ты на меня вчера произвел большое впечатление, хотя я мало, что и помню. Не знаю почему, но чем-то ты мне по душе. Поэтому с этого дня ты будешь одним из моих врачей, так, что имей это в виду, со всеми вытекающими последствиями.

Что за последствия, я уже понял на следующий день, когда меня навестил, якобы как пациент, глава управления КГБ, в котором служил мой куратор. Он, запанибратским тоном, как будто был дружен со мной всю жизнь, поговорил о работе, моих делах и сообщил, что куратора у меня больше нет, а я могу по знакомству позванивать ему, если вдруг, возникнет такая необходимость.

В больнице мое назначение произвело эффект разорвавшейся бомбы, по-моему об этом даже гардеробщицы в поликлинике говорили.

Но по большому счету мои коллеги мне не так уж и завидовали, потому, что и ответственность на меня теперь ложилась не маленькая. Я же в свободное время пытался понять, что я должен делать, по моим подсчетам я должен был выйти на уровень политбюро только через несколько лет, и вот случайная возможность общаться с Брежневым оказалась подарком судьбы, для которого я еще не был готов. И сейчас, когда все считали, что Сергей Алексеевич в своем кабинете думает над медицинскими проблемами, я сидел и думал совсем о другом, что я должен предпринять? С момента осознания себя в этом мире я никогда ничего не записывал, что могло бы хоть, как-то навести окружающих на какие-либо странности. Я прекрасно понимал, что никогда мои рассказы о будущем, какие они не были бы убедительными, не заставят окружающих поверить, что я пришелец из будущего. Все попаданцы, про которых я читал, прибывали в прошлое с телефонами ноутбуками, они помнили устройство автомата, они даже знали, куда разлетятся документы по улице при взрыве в каком-то кабинете и помнили даже до секунды время этого взрыва. Я же не знал ничего такого, я даже из новых песен то помнил одну две строчки, единственное, что хорошо помнил - это мои знания врача. А обнаруженные записи верный путь если и не в психиатрическую больницу, то на амбулаторное лечение в психоневрологическом диспансере, и без каких либо возможностей влиять на события. Так, что все, что я планировал, я хранил в памяти, и теперь лишь вновь проходился по тем выводам, которые сделал уже несколько лет назад.