Когда старикъ кончилъ свой разсказъ, я спросилъ у него:

— А гд бумаги покойнаго?

— "У меня, сударь, у меня. Тамъ есть описаніе его жизни. Я было разъ принялся читать, да тотчасъ же и бросилъ: такая путаница, что ничего не поймешь; видно, онъ уже былъ немного помшанъ, какъ началъ писать. Между этими бумагами нашли мы также какое-то большое сочиненіе въ стихахъ; но половина тетради была сожжена, а другую половину мы бросили".

— Не отдадите ли вы мн вс оставшіяся посл него бумаги?

— "Отчего же нтъ? На что мн он! Съ большимъ удовольствіемъ отдамъ. Хоть чмъ-нибудь да помянете его…"

Въ день моего вызда изъ ***. я съ полчаса провелъ на его могил. Потомъ я нсколько разъ былъ въ ***, и всякій разъ заходилъ къ нему въ гости на кладбище…"

Разсказчикъ нашъ кончилъ. Минутъ пять мы вс молчали. Уголья въ камин потухли. Лампы были зажжены.

— И его бумаги у васъ? — спросили мы вс въ одинъ голосъ.

— Да. Въ нихъ, — отвчалъ онъ: я отыскалъ что-то похожее на дневнпкъ, и еще повсть — мучительную, подробную повсть его страдальческой жизни…

— Вы намъ когда-нибудь прочтете ее? — спросплъ хозяинъ дома. — Мы будемъ надяться.

— Можетъ быть, господа, — произнесъ онъ, задумываясь: — можетъ быть… и если я ршусь когда-нибудь вамъ прочесть ее, изъ этой страшной и истинной повсти вы ясне, гораздо ясне увидите, какъ добры люди, какъ они умютъ понимать благородство мыслей и длъ и сочувствовать душамъ возвышеннымъ! — Покуда останемся при одномъ вступленіи…