— Вы меня смущаете.

— Дитя мое! Разве я похож на донжуана? Ведь я вам в отцы гожусь. — Проговорив это, он схватил ее за руку и продолжил: — Запечатлеть на таком лбу отеческий поцелуй — должно быть, совершеннейшее счастье.

Он нежно поцеловал ее в лоб.

— Не противьтесь мне, я ведь тоже отец. Между прочим, у вас восхитительная ручка.

— Что вы говорите?

— Я целовал руки принцесс, которые с вашими нельзя даже сравнивать. Клянусь честью!

И при этих словах он поцеловал ее правую руку. Он поцеловал сначала осторожно и почтительно тыльную часть ладони, затем перевернул ее, поцеловал запястье и каждый пальчик в отдельности.

Зарумянившаяся девушка рассмеялась, отстранилась и, сделав озорной книксен, выбежала из комнаты.

Казанова улыбнулся и сел за стол. Он взял лист почтовой бумаги и легким, элегантным почерком вывел на нем: «Фюрстенберг, 6 апреля 1760 года». Затем он задумался. Отодвинул лист в сторону, достал из кармана бархатного жилета серебряный туалетный ножичек и какое-то время занимался своими ногтями.

После этого он быстро и не очень задумываясь, с короткими перерывами написал одно из своих бойких писем. Это было обращение к штутгартским офицерам, сыгравшим столь неприятную роль в его судьбе. Он обвинял их в том, что они подмешали ему в токайское вино какое-то дурманящее зелье, чтобы затем обмануть его за карточным столом, а девкам дать возможность украсть его драгоценности. Письмо заканчивалось лихим вызовом. Им предлагалось в течение трех дней явиться в Фюрстенберг, где он ожидает их с приятной надеждой застрелить всех троих на дуэли и тем умножить свою всеевропейскую славу.

Казанова сделал три копии этого письма и адресовал каждому отдельно. Когда он заканчивал третью, в дверь постучали. Это снова была хорошенькая хозяйская дочь. Она извинилась за беспокойство и объяснила, что забыла принести песочницу, а теперь вот принесла и просит простить ее за это упущение.

— Какое совпадение! — воскликнул кавалер, поднявшись с кресла. — Я тоже кое-что упустил и хочу теперь загладить вину.

— Правда? Что же это?

— Поистине оскорблением вашей красоты было то, что я не поцеловал вас в губы. Я счастлив, что могу сейчас поправить дело.

Прежде чем она успела отпрянуть, он обнял ее за талию и привлек к себе. Она взвизгнула, сопротивляясь, но сделала это так бесшумно, что опытный ловелас был уверен в своей победе. С легкой улыбкой он поцеловал ее в губы, и она ответила на его поцелуй. Он снова опустился в кресло, взял ее на колени и осыпал тысячью нежных игривых слов, какие у него в любую минуту были наготове на трех языках. Еще парочка поцелуев, легкомысленная шутка, тихий смех, и блондинка решила, что ей пора.

— Не выдавайте меня, милый. До свидания!

Она вышла. Казанова стал насвистывать венецианскую мелодию, переложил вещи на столе и продолжил работу. Он запечатал письма и отнес хозяину, чтобы они ушли курьерской почтой.

Заодно он заглянул на кухню, где на огне стояло множество кастрюль. Хозяин сопровождал его.

— Чем порадуете сегодня?

— Молодой форелью, милостивый государь.

— Запеченной?

— Разумеется.

— А масло?

— Сливочное, ваша милость.

— Вот как. А где оно? Никакого растительного масла, только сливочное, господин барон.

Ему дали на пробу, он понюхал и одобрил его.

— Попрошу вас, чтобы масло всегда было свежим, пока я буду гостить у вас. За мой счет, разумеется.

— Будьте спокойны.

— У вас не дочь, а сокровище, любезнейший. Свежа, красива и учтива. Я сам отец, и у меня наметанный глаз.

— У меня их две, ваша милость.

— Как, две дочери? И обе взрослые?

— Так точно. Та, что вас обслуживала, старшая. Младшую вы увидите после завтрака.

— Не сомневаюсь, что она в не меньшей степени, чем старшая, сделает честь вашему воспитанию. Я ничто так не ценю в юных девушках, как скромность и невинность. Лишь семьянин знает, как много это значит и сколь заботливо следует оберегать юность.

Время, оставшееся до обеда, гость посвятил своему туалету. Ему пришлось самому побриться, потому что слуга не смог его сопровождать во время побега из Штутгарта. Он напудрился, переодел сюртук и сменил домашние туфли на легкие, изящные башмаки парижской работы с золотыми пряжками в форме лилий. Поскольку до обеда оставалось еще немного времени, он достал из портфеля исписанную тетрадь и принялся изучать ее с карандашом в руке.

Это были таблицы чисел и расчеты по теории вероятностей. В Париже Казанова немного поправил сильно расстроенные финансовые дела короля с помощью создания лотерей и при этом сам заработал целое состояние. Совершенствование системы и введение ее в столицах, где ощущалась нехватка денег, например в Берлине или Петербурге, было одним из множества его прожектов. Быстро и уверенно пробегал его взгляд по столбцам цифр, следуя за указательным пальцем, а перед его внутренним взором уже плясали многомиллионные суммы.

За обедом прислуживали обе дочери. Еда была отменной, вино тоже достойным, а среди сидевших за столом Казанова обнаружил по крайней мере одного, достойного с ним разговора. Это был посредственно одетый еще молодой эстет, претендовавший на звание ученого. Он утверждал, что путешествует по Европе с целью расширения своих познаний и работает в данный момент над опровержением последней книги Вольтера.

— Вы пришлете мне свое сочинение, как только оно будет напечатано, не правда ли? Мне будет приятно подарить вам в ответ один из плодов моего досуга.