Шрифт:
Г. Г.
Книга первая
Чрезмерная сырость, косые дожди, удивительные порывы ветра…
Арктур показался недавно. Нынче – всего лишь середина месяца боэдромиона. Верно, пора стоит осенняя, но никак не назовешь ее глубокой осенью…
Чрезмерная сырость в воздухе. Дожди хлещут наискосок. Ветер рвет плащи, словно паруса на кораблях.
Евангел сообщил своему хозяину все, что говорят по этому поводу на агоре.
– Старик, умудренный жизнью, сказывал еще…
– Что же он сказывал?
– Он бывал в Мемфисе. Он знает Ливию и весь Кипр, как самого себя…
– А себя-то он хорошо знает?
На этот вопрос не так-то просто ответить. Кто может постичь самого себя? И не есть ли это высшее в мире искусство? Евангел немало наслышан об этом. Здесь, в комнате господина, многое говорилось прежде. Это сейчас она пустует. А то, бывало, голосов в ней, что пчелиного жужжания в улье. Это только сейчас тишина. Слышно даже биение собственного сердца. Только сейчас! Всего несколько месяцев…
– Я же сказал, – продолжает Евангел, – что он хорошо знаком с Ливией и Кипром…
– Положим…
– Он умудрен жизнью…
– Положим.
– Даже он не помнит такой осени! Старик сказал: несчастье не за горами!
– Оно уже у порога, Евангел.
– Старик сказал, что чума эта – надолго.
– Она все усиливается, Евангел.
– На агоре большое беспокойство…
– Оно почему-то опоздало туда. Оно успело уже обойти все уголки Аттики. Все уголки, где сохранили разум.
Евангел чувствует себя виноватым перед хозяином. Выходит – ничего не узнал на агоре. Ничего нового! А казалось, что пазуха полна новостей. Что не донесет их до дому… Так казалось там, на агоре.
– Не огорчайся, Евангел. Мир существует с незапамятных времен. И в каждом новом году случается что-нибудь необычное: или жаркое лето, или суровая зима, или град и снег, или же ливни. Человеческая память пытается сохранить эти различные явления и толковать их сообразно своим представлениям. В этом и заключается величайшая ошибка и человека и человечества.
Евангел недоумевает: ошибка? В чем же она?
– Видишь ли, Евангел: мир подобен агоре. В чем же разница? Только в пространстве! Только в объеме! Только в количестве людей! В мире царит тот же хаос, что и на агоре. Разница только в масштабах.
У раба Евангела округлое лицо, крепкая шея. У Евангела грудь воловья и мускулистые ноги. В свои пятьдесят лет он выглядит значительно моложе: на тридцать пять, на сорок. У него короткая бородка и черные глазищи фракийца. Он почесывает подбородок и мысленно сравнивает вселенную с агорой.
А господин его прислушивается к шуму ветра и глубоким всхлипам дождевых струй. Его мысли об агоре и вселенной. Аттике и ее врагах. И о несчастье, которое на пороге.
– Евангел.
– Слушаю тебя, господин.
– О чем еще толкуют на рынке?
– Где?!
– На агоре.
Евангел понимает, что господину нужна вся правда, а не кусочек ее. Пусть горькая правда, но вся! И какой смысл обманывать того, который видит за тысячу стадиев? Все видит, но не всегда дает волю своим чувствам, а тем более – языку.
– На агоре только и слышишь: Перикл, Перикл, Перикл.
– Ругают меня, что ли?
– Очень.
– Клянут, что ли?
– Иные и проклинают.
– За что же?
– За войну. За чуму. За голод.
– А еще?
– Это, говорят люди, все из-за нее. – Раб кивнул куда-то влево. Там была женская половина – гинекей. «Из-за нее» – значит из-за госпожи, из-за Аспазии. Господин прекрасно понял своего раба.
– Ее тоже клянут, Евангел?
– Тоже. Но тебя больше.
Господин словно бы ведет речь о ком-то другом. Взгляд его не стал суровее. Губы его не сжались в две твердые пластинки из терракоты. Лоб его – невысокий и ровный – оставался по-прежнему гладким. Ну словно бы шла беседа о далеких звездах, о совсем чужих делах…
– Клянут люди молодые или старые?
«Какое это имеет значение? – думал раб. – Проклятие есть проклятие, от кого бы оно ни исходило. Оно страшно! Только боги хладнокровно внимают людской злобе, недосягаемые на высотах Олимпа».
Евангел подумал еще немного и ответил своему господину так:
– Самое главное я отмечу – это были люди!
– Что? – удивился хозяин.
– Люди, говорю, клянут.
– Я не о том, Евангел. Разумеется, люди. Но почему ты решил подчеркнуть это самое обстоятельство, которое понятно даже слепому котенку?