Но на вокзале слишком людно. Он не будет меня там убивать, — слишком людно, он не уйдет и он это понимает. Это единственное, на что я надеюсь.

* * *

Сидели на даче Сочина. Пили.

Сквозь туман в голове и сигаретный дым слышу:

— Пацаны, это все вахуй поганый. Надо дальнобой брать, потому что затрахало эти тачки толкать за копейки.

Все и так работало. Мы садились в ховер, — не дорогую иномарку, такие редко бомбят, но и не в «шестьсот шестую», конечно, — доезжали куда-то, потом водитель выходил из тачки, где его эффективно прибивали. Не всегда чисто, но зато с гарантией. И салон чистый. Потом роешь ямку два на четыре, — я настаивал, хотя Сочин и Левчик давно бы забили, одурев от безнаказанности. Идиоты. Только я за них и думал о мелочах.

В последний раз едва номера прошить не забыли.

Но показалось мало.

Оно и правда, сколько там выручишь за «скай-фокус» или еще какой-нибудь «ДиЛориан», тем более, что толкали их каким-то ублюдкам за четверть цены, не больше. Фермерам или на запчасти. И все равно, их еще продать надо было, а это время. Вот Сочин и решил брать дальнобой. Мое мнение утонуло в тумане, который обволакивал голову, и выдохнул я только дым и слова:

— Хорошо. Давай детали.

Надо было все продумать.

А это была моя работа.

Деталей, разумеется, нет. Есть только желание грабить скоростные фуры.

Слушай, — говорю, пьяно усмехаясь, — так не пойдет. Мы берем дальнобой, там плазма и все такое, — Сочин кивает, — а девать ее куда? Опять на дачу? Разгружать, все такое, а потом куда? В «Эльдорадо», — магазин у нас такой есть, — примите, мол, моники размером в полстены, все такое.

— Ты запарил, «все такое», — Сочин злится, наливает себе. — Давай грузчиков наймем, так, что ли?

— Философ дело говорит, — подает голос Левчик. — Пусть сами водилы и таскают свои плазмы… все такое.

Сочин и Левчик ржут. Левчик угорает со своей собственной шутки, Сочин от нарисовавшейся в его голове картины, как дальнобойщики разгружают для нас фуру. Я имел в виду совсем не это, я хотел их отговорить, но сказал:

— Ага. О том и толкую.

* * *

Сочин за какие-то два года из пацана, воровавшего магнитолы и стекла с ховеров, превратился в уважаемого пахана. Я этой фразой, — пошлой и тупорылой, как будто я это не я, а репортер, над делом причитающий, — начинаю исповедь на пластике. В принципе, так и было. Ему даже серьезные авторитеты боялись перечить. Боялись — значит, уважали.

Да, еще. Я слукавил.

Я и сейчас помню все ховеры, которые мы брали.

Белая «сто девятая». Серый «ниссан прайд», — водилу Левчик задушил струной, музыкант херов, а тот перед смертью возьми да обделайся. Хрен его знает, каким таджикам Сочин тогда поручил салон отмывать, но больше водил в салоне убивать зареклись. Красная «ноль девяносто девятая»; рулевой побежал. Я тогда схватил ствол и хотел в ногу выстрелить, а выстрелил почему-то между лопаток, водитель упал как-то так… своеобразно, что ли. Как будто после выстрела сразу умер. Но Левчик потом долго над ним куражился. Черт его, я не смотрел, живой он был или так, ради веселья пацаны ураганили.

Все оно как во сне, как будто не со мной было. Я ж нормальный человек, правда. Никто не поверит, я знаю, и этот вот, кто со мной впритирку, у которого ТТ9 в кармане, он тоже меня за человека не считает. Наверное, когда сидят в зале суда такие, как я, и говорят, — люди, я нормальный, серьезно, просто запутался, — каждый думает: охренеть запутался. Восемь трупов, — он запутался. Но это действительно так.

Вообще, это бред, — ведет меня Солдат под прицелом, как будто это в детективе. Да убил бы он меня без разговоров, если бы это было в реальности, а пластик лежал бы в камере хранения до второго пришествия, или открыли бы как-то, подобрали бы код. Я здесь не единственный, кто с электроникой дружит. Нашли бы кого-то.

Так что это все сон.

И тогда, когда вязали одному деду руки, арматурой пробили череп и горло перерезали, — это тоже сон. Я двадцатичетырехлетний специалист компьютерных технологий и разработчик консольных интерфейсов. На мне не может быть восьми трупов.

Но почему-то я помню. «Мицубиси тайфун». «Финли ноль девять». Еще один «тайфун», его так и не удалось продать, кроме некоторых запчастей, и его скелет гнил на даче Левчика, как гнил в лесах скелет его хозяина пятью километрами дальше.

Зря мы это.

Нет, я правда раскаиваюсь.

Точнее, я сожалею. Я жертва обстоятельств. Сочин иначе убил бы меня, а я и сейчас не хочу быть убитым.

И последний ховер. «Нива». Отечественный ховер, поеденный ржавчиной и побитый временем. Зачем мы его брали, я не знаю. Понятия не имею, куда Сочин собирался его пристроить.

Именно бессмысленность последнего дела и сломала меня. Перебил ИД, надвинул шапку — и ночью ушел. Через время сделал пластик, — не знаю, наверное, как какой-то спасательный круг, который все равно нихера не поможет тому, кого топят. Я снимал и писал, — то ли для анализа работы, чтобы впредь работать чище, то ли готовился к таким случаям, зная, что конец наших преступлений неминуем. Помимо этого скинул содержимое пластика в междусеть на дроплинк, и по первой команде информация станет общим достоянием. Когда я был студентом, я искренне, считал, что информация должна быть общим достоянием.