4) Что же касается взаимоотношений или смешения философии и эзотерики, Генона (а вместе с ним и наших читателей) следовало бы попросить вновь изучить написанное нами о предотвращении этого явления в рассматриваемом труде. Однако, повторимся, нет ничего хуже самопровозглашённой глухоты того, кто не желает слушать. Мы, например, писали, что «трансцендентный характер метафизического осознания не должен становиться поводом для неудержимого, своевольного, догматического, субъективного пустословия»; мы говорили о «прекраснодушных любителях "оккультизма"» (интересно, что мы услышим от этих людей!), которые «не молчат о своём невыразимом, напротив – однако при просьбе точно определить значение используемых терминов и устранить создаваемые ими сложности они отступают и вновь растворяются в разреженной атмосфере чистейшей внутренней интуиции. Таким образом, у нас остаются абсолютно недоказуемые факты, значимые не более, чем сравнение вкусов любителей сыра и клубники». Мы, таким образом, обозначили следующую дилемму: «остаться в рамках инициации, связанные с самооценкой и коммуникацией аспекты которой, однако, лишь в исключительных случаях могут иметь смысл для «профанов»; или же говорить. Это, впрочем, необходимо делать верно, то есть: отдавать себе отчёт в свих словах; не противоречить логике, в данном случае не более строгой, чем правила грамматики; заставить нас увидеть объект метафизической реализации, пусть всего лишь в образе его случайных свойств (в то время как его «собственная форма» существует лишь внутри Самости); действительно удовлетворять всем требованиям, связанным с исключительно человеческим и рассудочным контекстом. Данный контекст просто обречён на проблемы, которые необходимо решить». Итак, Генон не только говорит, но и пишет, обращаясь к большой группе людей, целой культуре, которую он критикует. Следовательно, он не может отступить, сменить правилы игры и ускользнуть от условий, налагаемых этой системой. Это верно даже без учёта всех фактов, которые можно представить в нашей собственной системе, которая не сводится к системе Генона и за которую мы не чувствуем себя ни в малейшей степени ему обязанным. Теперь же скажем, что касательно фундаментальных проблем, объективно отмеченных нами в трудах Генона о Веданте, псевдорешения проблемы взаимоисключающих точек зрения или сознаний Самости и Брахмана, абсурдности чистой трансцендентной действительности, теории «меньшей реальности» и «обусловленного бытия», нигилистического отрицания всякой ценности, всякого смысла в проявлении и Осуществлении – Генон не сказал об этом ни слова, но подумал, что сможет завершить свой ответ поверхностными, почти что грамматическими псевдообъяснениями, не ставящими под сомнение суть аргументации. Помимо того, он принял за «явное непонимание» элементов доктрины её критическое углубление, которое не может относиться с трепетом к той бесхитростной и рабочей форме, в которой они подаются (это относится к разделению «я» и «Самости», иллюзии как «малой реальности», выживании некоторых неопределённых сущностей в пралайе и т. д.).

Мы могли бы, кроме того, прокомментировать заявление, возникшее уже после того, как мы открыто сказали, что для нас «философское» означает «представленное во внятном и обоснованном виде». Кажется, следовательно, что его собственный труд невнятен и необоснован – так открыто заявил автор. Мы в крайнем замешательстве: с одной стороны, автор отмечает, что «наши намерения [...], в конце концов, лучше всего известны именно нам», а с другой стороны, мы вовсе не желаем таким образом комментировать труды Генона (возможно, потому что, по его мнению, мы недостаточно внимательно прочитали его книгу): мы ценим его сильнее, чем он полагает и чем он сам ценит нас.

Мы согласны с тем, что польза спора о некоторых вещах невелика, особенно когда такой спор вместо их решения может лишь добавить непонимания с обеих сторон. Что до нас, то, естественно, нам по-прежнему есть чему поучиться – однако, как и многие другие, мы сами можем многому научить. Следовательно, если бы мы признавали хоть какую-то ценность таких аргументов, то могли бы ответить на попрекание нас нашим возрастом (без точного его знания) тем, что нам следует завидовать, ибо у нас ещё есть время многое изучить – в отличие от некоторых убелённых сединами мудрецов, которые не могут этого себе позволить, хотя нуждаются в подобном изучении не меньше нашего. Что касается позиции, то, возможно, её стоит сменить именно тому, кто желает говорить ex tripode [36] , с вершины нетерпимого и догматического авторитаризма, напоминая при этом скорее протестантского пастора, а не серьёзного исследователя инициации, которым, как мы с некоторыми оговорками продолжаем считать, и является Генон.

Нам доводилось слышать вопрос, почему Генон «выбрал исламский путь», а не какой-нибудь другой. «Материальный» ответ состоит в том, что у него и не было никакого выбора: ведь он не признавал инициатический характер христианских таинств, индуистская инициация из-за кастовой системы была для него недоступна, а буддизм в то время считался им гетеродоксальным учением. Ключ к этой проблеме лежит в том, что Генону была нужна лишь инициация: ислам давал ему эту возможность, а также все необходимые и второстепенные сопутствующие детали. Кроме того, неясно, принял бы Генон ислам, не поселившись в мусульманской стране – ведь он получил исламскую инициацию благодаря посредничеству Абдула-Хади, ещё находясь во Франции и совсем не думая о том, чтобы практиковать ислам. Войдя в тарикат Шазилийя, он выбрал именно инициацию, а не «путь».

Тем не менее, в случае Генона само выражении «выбрал путь» звучит несколько неподходяще и сомнительно – ведь Генон по своей сути принадлежит к «пневматикам», подобным «гностикам» и джнана-йогам, а в этом случае вопроса о «пути» не возникает – или же, по крайней мере, его значение меняется настолько, что способно ввести в заблуждение. Пневматик в какой-то степени является «воплощением» духовного архетипа – он рождается со знанием, которое прочим открывается в самом конце, а не в начале. Пневматик не «продвигается» по направлению к чему-то отличному от себя – он остаётся на месте, чтобы полностью осуществиться, осуществить свой архетип, постепенно устраняя возникшие в ходе жизни, а, возможно, и унаследованные преграды и шелуху. Он устраняет их посредством ритуальной поддержки – «таинств», если угодно, не забывая о медитации и молитве, но его положение, тем не менее, весьма отличается от положения обычных людей, будь они даже наделены чудодейственным природным даром. С другой точки зрения, следует знать, что рождённый гностиком по природе своей является более или менее независимым не только от «буквы», но и от «духа» закона, а это не упрощает психологические и социальные отношения с окружением.

Здесь необходимо ответить на следующее возражение: разве «путь» каждого не сводится к устранению преград и «становлению собой»? И да, и нет: другими словами, это справедливо с метафизической, но никак не с человеческой точки зрения. Повторюсь, пневматик «реализует» или «актуализирует» то, чем «является», тогда как не-пневматик реализует то, чем он «должен стать» – и разница между этими понятиями одновременно «абсолютна» и «относительна», а обсуждать её можно бесконечно.

Другое возражение или вопрос заключается в следующем: как можно объяснить несовершенства и пробелы в работах такого автора, как Генон? Однако эти пробелы, хотя и на самом деле удивительны, совершенно не противоречат его достоинствам – они являются, так сказать, «случайными» и «обусловленными» (superimposed), и определённо не были мирскими или обусловленными страстями. Скорее это преувеличения или неравномерности, а частично травмы, усугублённые отсутствием компенсирующих факторов в его душе и окружении.

Тем не менее, можно спросить, почему Провидение допустило появление в работах Генона таких недоработок, несовместимых с глубокой личностью автора. Ответ таков: можно смело заявить, что Провидение никогда бы не оставило труд Генона без положительного результата. Самое меньшее, что мы можем сказать – это напомнить о его влиянии, ощутимом в самых различных областях. Сам Генон пал жертвой определённого рока, но его послание не пропало втуне – такого и не могло случиться, а остальное не столь важно.

Генон был подобен воплощению не самой духовности, но метафизической определённости или метафизического самодоказательства на языке математики, что объясняет абстрактную и математическую природу его доктрины, а также – косвенно и памятуя об отсутствии компенсирующих факторов – определённые черты его характера. Без сомнения, он имел полное право быть «односторонним», но такое положение не сочеталось с широким охватом его миссии; он не был ни психологом, ни эстетом (в лучшем смысле этих слов) – другими словами, он недооценивал эстетические и моральные ценности, особенно относительно их духовных функций. Генон обладал врождённым отвращением ко всему человеческому и «индивидуальному», что порой даже влияло на его метафизику – например, когда он думал, что нужно отвергнуть «особенное» положение «человеческого состояния» или особую важность для человека «умственного элемента», сущностью которого является рассудок. В реальности присутствие способности мыслить оказывается «центральной» и «тотальной» характеристикой человеческого состояния, которое не было бы возможным без этой характеристики – это подлинный смысл его существования. Как бы то ни было, упоминая об этих недостатках, нельзя забывать о двух вещах: о незаменимой ценности сути работ Генона и о гностической или пневматической сущности автора.