Он стоит на мосту, седой от пыли, заскорузлая жесткая гимнастерка на нем присыпана теплым пеплом, кожаные сапоги полопались от зноя.

А напротив него — высокая пожилая дама, стройная и величавая, в темном, до земли, крепдешиновом платье с короткими рукавами, на руках длинные, до локтя, перчатки. Она держит над собой зонт с гнутой большой ручкой, прикрывающий ее от солнца. А к ней лепится белокурая девочка в белом платьице, такая нежная, чистенькая вся, будто херувимчик.

— Уважаемый товарищ, здесь есть ателье по ремонту обуви? — спрашивает она.

— Что-о? — недоуменно переспрашивает он. — Какое ателье? — Он вопит во все горло, потому что видит через ее плечо, как над дорогой, приближаясь, летит самолет, неслышный еще, кажущийся издали черной точкой. А дорога, будто расстегиваемая черная застежка «молния», раскалывается на две половинки.

— Ложись! — кричит он. — Ложись!

Шаркнуло по настилу, брызнула щепа. Кто-то закричал истошно: «А-а-а!»

— Что это?.. Боже мой, что происходит? — шепчет побелевшими губами женщина. А у ног ее валяется распоротый пулями зонтик.

Тем же днем, в сумерки, когда чуть поуспокоилась дорога, поубавилась жара, отяжелев, осела пыль, и стало легче дышать, и птицы засвистели в кустах, потому что была еще середина лета — самое время для их песен, — прибежала к Филимонову жена Тоська, привела с собой семилетнего сына Сережку. Верно, и запомнилось все Филимонову только поэтому…

Полыхали дальние пожарища, и, хорошо видимые в этот час, вздымались по горизонту фиолетовые дымы.

Филимонов спустился с моста. Держа за руку сына, с ним подошел к реке. Вода была багрово-красной, отсветы пожаров горели на ней. Она была теплой, будто нагрелась от этих пожаров. Он зачерпнул горсть багрово-красной воды, сполоснул лицо — впервые за день сполоснул, ощущая, как приятна вода, ловя ее потрескавшимися губами. Сполоснул лицо и сынишке, намочил ему волосенки.

— Жарко, сынок?

— Жарко.

— Ну, пойдем в холодок.

Они сели под кустом, все рядом, втроем.

— Митя, что же делать? — встревоженно спросила жена, пришедшая к нему за советом. — Ведь фашисты близко… Что же делать?.. Может, уйти?

— Куда?

— Не знаю куда. Многие уходят… Я за себя не боюсь, мне за Сереженьку страшно, за маленького нашего.

— Не паникуй. Паникер — помощник врагу. Скоро все наладится, день-два.

— Да уж близко совсем!

— Ну и что! Где-то их остановят. Должны остановить. День-два…

Как думал, так и говорил Филимонов.

А на второй день оборвалось движение на дороге. Опустела она. И час, и больше никого не было — ни одной машины, ни повозки. Странным показалось это Филимонову. Он уже намеревался сбегать в ближайшую деревню, в сельсовет, позвонить в район, воспользовавшись паузой. Но позади, совсем в противоположной стороне, загрохотали пушки. И туда полетели одна за другой эскадрильи немецких самолетов.

Позднее он узнал, что немцы, обойдя их участок дороги, прорвались к станции Дно.

Ночью Филимонов на минуту забежал в свою деревню, чтобы проститься с семьей. Сережка спал. Лежал на кровати, широко разметав руки, скинув одеяло. Филимонов не решился его будить. Постоял рядом, посмотрел, а затем, торопливо склонившись, поцеловал в лоб. Сережка проснулся.

— Папка? — спросил, глянув и узнав Филимонова. — Да ну тебя, я спать хочу! — Отвернулся к стене, обхватив подушку, просунул под нее руку.

— Спи, спи, сынок.

— А я сегодня скворечник сделал, — не утерпев, в полудреме похвастался Сережка. — Хороший.

— Ну, молодец! — похвалил его Филимонов, погладил по голове.

— Я еще сделаю.

— Молодец!.. Повесим весной.

— Митя, так что же нам делать? — на прощание опять спросила его жена. Крепко обхватив за шею, повисла на нем. — Одна остаюсь! Одна!.. Может, уйти? Говорят, еще можно пробраться через Белебелку. Боюсь я, боюсь!

— Не бойся. Много людей остаются. Вон посмотри, вся деревня.

— Так они что… А я — жена милиционера.

— Мирных не тронут. А я скоро вернусь. Мы скоро вернемся. Вот подожди…

Филимонов пытался пробраться к своим, но это ему не удалось, фронт отодвинулся далеко. От надежных людей он узнал, что на станции Дедовичи для работы в немецком тылу осталась группа знакомых ему районных активистов. Но когда пришел в Дедовичи, выяснилось, что все оставшиеся схвачены немцами. Тогда он ушел в лес.

«Ничего. Хоть и один, но буду драться», — решил Филимонов.

Так началась для него иная, новая жизнь. Начался тот первый, самый тяжкий период его долгой партизанской одиссеи, который он никогда не сможет забыть. Каждый, кто начинал так же, как Филимонов, подтвердит, что не было в их жизни ничего труднее, чем те, первые дни.