— Почему ты решила, что моя семья богата? — спросила Марта, отдыхая на ступенях.

Развешивая одежду на заднем дворе, Мюрин расправила одно из платьев Марты.

— Да тут к гадалке не ходи. Ткани хорошие, оборочки ручной работы, шелковые, сшиты добротно, а не вьетнамская чушь с наших прилавков, — она перекинула платье через веревку и пожала плечами. — Да и другая ты, Марч. Все это замечают. Как ты одеваешься, манеры там всякие, прическа, походка. Вот ты беременная, а все равно как с обложки выглядишь, ни тебе тошниловки по утрам, зеленой морды, как от качки. Ты будто легче как-то, не знаю, ходишь, дышишь, живешь. И хоть тебе тяжело, ты никогда не сядешь и не станешь ныть на всю улицу, завывая, как Мейбр.

— Ох и задолбала она, — кивнула Рэйчил, которая говорила редко. Именно Мюрин выполняла роль парламентария в их паре. — Вчера на ужин приперлась, как будто так и надо. Бу-бу-бу полвечера про то, что ходить ей тяжело, и спина болит, и простыла, и в окна дует, и пособие урезали. Я уж думала метлой ее придется прогонять.

— Как пить дать, хочет, чтобы твой Джордан ей окно починил из жалости. Мастера-то звать сейчас дорого.

Мюрин увидела, как Марта пытается подняться, чтобы помочь, и махнула рукой.

— Да сиди ты, малахольная. Тебе рожать вот-вот, а ты все рвешься. Думаешь, не понимаю? Все я понимаю. От семьи ты сбежала, и никого, кроме Эдди, у тебя нет, ни одной живой души. Коулсоны не зря за тобой хвостом ходят, на обеды званые приглашают, чуют, что ты не из простой породы. Да только гнилые они, говорю тебе. Смотрят на наших детишек и думают: «что за дармоеды и нахлебники у вас вырастут?». Как будто могут в будущее глядеть, мол их детки лучше, с серебряной ложкой во рту.

— В заднице, — исправила ее Рэйчил, и они обе грубовато рассмеялись.

— Почему сразу дармоеды?

Обняв живот рукой, Марта нахмурилась. Ей было обидно, что какие-то другие люди решали за ее малыша, кем он может стать, а кем нет. Даже она не видела его будущего. Все, что было связано с головастиком, было для нее чудом, начиная с первых недель, когда она пошла в аптеку из-за странного ощущения ветерка в животе, и тест сообщил ей, что теперь она ела за двоих. Странно, что ее ребенок еще не родился, а другие уже делали ставки, выводы, прогнозы. Будто мир, ожидая его появления, уже протягивал загребущую руку, чтобы тот занял надлежащие место в шестеренках. Все кругом пытались навешать на него бирку и указать планку, выше которой ему не прыгнуть. Да как они смеют?!

Одно она знала точно, это будет мальчик. Во сне она часто видела его глаза, точь в точь, как у нее, с длинными темными ресницами. Ее малыш будет красив. Ее мало волновали каноны красоты, главное, что он будет красив для нее. Марта погладила живот, пытаясь донести эту мысль сквозь слой кожи и плаценты. Слышишь, малыш? Ты меня еще не знаешь, но я тебя очень-очень жду.

— Да у них все дармоеды, если не гребут деньги лопатой. А вот я считаю, те кто не хочет работать над собой, как бараны упираются в бумажки. Зачем быть добрым, щедрым, благородным, когда можно быть просто богатым, и тебе все простят.

— Не все богатые — плохие, конечно, — заметила Рэйчил. — Только их как единорогов. Хер с два найдешь.

— По-настоящему хороших людей вообще мало, — печально заметила Марта, однако никто, кроме нее, не знал, что себя она к хорошим тоже не относила.

В кафе официантка принесла чай, отвлекая ее от мыслей. Она сделала долгий глоток, рука, держащая блюдце под чашкой, слегка дрожала. Рука была чужой, мужской, со следами грязи на пальцах, похожая на руку Эдди, но тоньше в кисти. Марта поставила блюдце и чашку на стол и сделала глубокий вдох.

Ее семья была богата не просто так. Дедушка Саймон — первый о ком сохранились записи. Он был подозрительно удачлив в ведении сделок и сколотил им баснословное состояние, на которое его многочисленные дети и внуки основали свой бизнес. И все было бы прекрасно, если не одно «но» — в каждой линии в семье рождались дети со странностями. Это не были хорошие странности. Роза по линии ее троюродной тети перерезала ночью всю семью и закончила жизнь в психушке. Шон, ее кузен, жил отшельником под Кадамстауном. О дедушке было известно мало, Саймон исчез в возрасте шестидесяти двух лет прямо из дома, оставив следы крови на пороге, и о нем больше не слышали.

Когда родился отец Марты, стало понятно, что и их линия не избежала злосчастного «гена». Лайам не разговаривал до десяти лет. Не слушал музыку, не реагировал, когда его звали, при том, что врачи заверили, что с его слухом все в порядке. К десяти годам он внезапно стал вести себя нормально, однако все кругом замечали, как Лайам порой смотрел на них стеклянным взором. Он говорил страшные вещи.

«Убей сестру и ты добьешься того, чего хочешь. Родители будут любить только тебя. Ты станешь центром их вселенной.»