Прогулки вдоль линии горизонта (сборник)

Стихи Ирины Листвиной глубоки, самобытны и искренне религиозны. Они – плод раздумий над судьбой отношений человека с Богом и с окружающим миром…
В поэтике Листвиной нет логического изложения событий трёх характерных для неё рядов – сюжетно Библейско-Евангельского, дневникового и исторического (выпавшего на долю современников и параллелей – из российской истории), Подоплёка, подпочва этих стихов, их истинное содержание – трагическое познание и странствия души, ищущей очищения и свободы…
В этом стремлении преодолеть преграды повседневного существования есть две составляющие – вертикальная и горизонтальная. Авторское я как бы то опускается на дно колодца («Колодец двора»), то пробивается из земли, как растение, и тянется вверх к небесам («Нездешний бал», «Вариация из Верлена»). А в горизонтальном плане преобладает взгляд – в широком смысле слова. Но это и взгляд из окна в даль, и встречный – из дальних просторов в окно, в тесноту ограниченного пространства («Карниз», «Дом», «Баллада о ране»)…
Эти пограничные странствия и искания даны не прямо, а в символической системе образов, сквозь интуитивное овладение словом, не только продолжающее традиции поэзии начала XX века, но и связующее их со стоящей особняком линией Велемира Хлебникова. Когда выщепление корня из жизненных связей сл?ва соединено с проникновением во внутреннее, объединяющее слов?, как живые единички языка, родство («Корни»)…
(Отрывки из рецензии Т. Ю. Хмельницкой)

Два слова о названии. Разговорники – двуязычные книжечки-гиды, они дают в новой языковой среде ключ к обсуждению простых вещей – например, как пройти к музею, снять номер в гостинице, сколько стоит хлеб в ближайшей булочной etc.

Название «Моноразговорник» возникло в силу того, что ответы на столь же простые вопросы (но только из области «не хлебом единым») существуют – и во множественом числе, но на стороне читателя. Тем самым ответная реплика лишь подразумевается.

Перехожу к молитвослову. Мы и не подозреваем (забываем!), что оказавшись в непосильной для нас ситуации, нередко молимся – кратко, своими словами. Мы бессознательно поступаем так начиная с детских лет, нередко задолго до того, как впервые переступаем порог храма. Азбучным он назван отчасти и потому, что автор прошёл первую половину своей «дороги к Храму» [1] неконфессиональным путём (нет, не языческим, не буддистским, не индуистским, но…). Так уж вышло, что просто своим.

Но и не только поэтому. Да, «аз, буки веди, глаголь добро» – стало общеизвестной истиной. Но ведь добро начинается с малого (почти детского), с вещей простых и как бы односложных, «азбучных». Хотя стихи эти скорее уж «многосложны» и не всегда однозначны.

И последнее:

Если вы предпочитаете в стихах туманные, не вполне ясные смысловые значения, лишь бы было благозвучие, если вы равнодушны к малоизвестным подробностям – например, к таким, о которых было написано в «Русской старине», или к галлицизмам, сыгравшим в своё время иинтереснейшую роль в становлении российской поэзии, или к упоминаниям библейских текстов (этот перечень можно было бы и продожить), то вам лучше не заглядывать в Краткие послесловия, которыми заканчиваются «Привал в облаках» и все остальные разделы сборника

Разумеется, также не стоит заглядывать в них, если вам и без того всё понятно или известно.

Вершители судеб, творцы и палачи,Тираны, стоики, строители, солдаты…Бессмертник, врезаннный в гранит и кирпичиСтены багряной, острия ограды,Да роз закрытые, кровавые глазаВ венках на площади и на кустах горбатых.Бесчинства, сбитые во фрунт парадов,И флаги на ветру (со всхлипом «пли!»),И канонады все, и колоннады,Асфальт вполнеба, небо без пощады.И невских вод, и площадей тирады,Что смертный ужас в конность бронзы влит,И лист шуршит ещё, как соглядатай.Ночь Микельанджело: «Молчи, молю, молчи!» [3] На свалке гипсовой своих гигантских статуйНам жизнь оставили творцы и палачи,Убийцы-стоики, строители-солдаты. Апрель, и апельсин,И ломкий слух капели —Так делятся легко на солнечные щели,А в лужицах с эмалью льда – бензин,И солнце бьёт полого по панели,Луч пилит синеву, как жук-пропеллер,Но в ветках – первая мелькнула акварель.Над лужицей испуганно кружится,Из сна ли выпав, со снегу, синица —Конец зиме, мой ветреный апрель. Мой апрель-менестрель,ледяной, продувной одуванчик,как в сифоне, капелькомарино звенит, то ли плача.За снега, за веказатаясь, что тебе то и дело,всем кивая: «Пока!» —улыбаться – упрямо, несмело.Прозвенела струя:«Я другой, я не знаю, векамитолько камни стоят,оттого что из вечности – камни.Я рождаюсь зимой,но по-летнему ярок и тонок,с ясной снежной каймойя жесток и упрям, как ребёнок,но так больно от холодаи от слепящего света,ручеёк я и облако,сам я из талого снега».…Уходя налегке,пробежит, не прощаясь, нечаянно,трель – капель по щеке,дребезг ливня и трепет дыханья.Где гостишь, с кем летишьмой апрель, колокольчик и мальчик?Смехом сыплешься с крыш,с них – горстями (безгорестно?!) — плачешь? Дождь, захлёбываясь, крошитсяголышами хлеба,тучи, пегие, как лошади,вытоптали небо.Сверху (гром-гремя) по улицам —бьют битюжьи ноги.Осень просится отмучитьсяна моём пороге.В неба холст, досиня выстиранный —сердце, имя, тело,…слиток капель, ветром высверленный,бился до предела.Но ни жалобы, ни жалостив листьях ржаво разныхЖизнь и смерть им – краски, кажется,ярки и бессвязны.Льёт, как карты мечут… Спрашиватьв хаосе ответа —умирать и вправду страшно – так?Жить – да легче ль это?Прояснилось… Солнце выглянуловновь, без укоризны —в небо лёгонькое, вылинялое,в серый круг отчизны. Ввечеру, где лилово и зыбко,где сокрыта сирень переливами влаги,я стираю неверные буквы резинкойс черновой и непрочной бумаги.Стали знаки едва различимы, как точки,уж не видно ни черт, ни ошибок,проступает на стёртом до марли листочкесеть голубеньких, бьющихся жилок.Утром чуть свет проснусь, мир едва обновится,разве вспомню холодные прописи жизни?А пока тосковать – безотчётней, чем птица,о далёкой безвестной отчизне.