Должно быть, удивление мое было слишком сильным. Бабушка погладила меня по волосам и снова приложилась к бутылке.

— Тогда мы жили на гасиенде Альмадо, — наконец заговорила она, — что по другую сторону от города и лежит возле перелеска. От неё до города всего-то пять или шесть миль. Твоя мать была беременна тобой, дитя, а я на свою глупую голову решила отправиться в город за кое-каким тряпьем и новыми одеялами, а поскольку было уже поздно, то решила заночевать у подруги. И надо было такому случиться, что именно в ту ночь начались роды. Бедняжка Китлали очень мучилась и кричала так, что было слышно далеко за пределами усадьбы, где она жила с мужем. И твой отец, не зная, чем помочь ей, и не решаясь оставить одну надолго, выбежал из дома. Он увидел на дороге мальчишку, несшего на плече вязанку дров, и попросил его о помощи. Он дал ему единственного коня, что был собственностью семьи, и велел отыскать в городе меня. Тот мальчик был Энрике Монастарио. Он нашел меня и, посадив на коня у себя за спиной, привез на гасиенду. Я успела принять роды, так ты появилась на свет. Мальчика же поутру отец твой отвел в миссию, где тот воспитывался.

Я молчала, пытаясь осознать бабушкины слова. Странное чувство вдруг посетило меня, словно кто-то ласково погладил по самому сердцу. Я вспоминала его синие глаза и белозубую улыбку, и его голос, резкий, сильный, словно удар ножа. Я хотела бы забыть, но не могла.

— Не стыдись, дочка, — ласковая ладонь бабули снова заскользила по моим волосам, — в любви нет, и не может быть ничего позорного, что бы ни думали на этот счет белые люди. Истинная любовь — величайший дар богов.

В ту ночь я почти не спала, раз за разом возвращая в мыслях нашу прогулку. Камень с сердца упал у меня после того, как я поняла, что бабушка — единственный близкий и родной мне человек — не осуждает меня. Быть может, это и дало мне силы сдержать слово, данное капитану, и прийти к заветному месту, где он ждал меня при свете крошечного костерка. Рядом пасся его конь, лениво пощипывая редкую траву.

— Вы все-таки пришли, сеньорита, — улыбнулся Энрике Санчес Монастарио, поднявшись мне навстречу и протянув руку.

Сухо потрескивал костер, и звезды одна за другой зажигались на небе. Я не могла не сравнивать их с сияющим взглядом капитана. Он мог бы пленить и менее черствое сердце. И снова во власти его глаз, улыбки, во власти его голоса я позволила ему поцеловать мою руку и усадить на круглый небольшой камень. А потом мы пекли на костре нарезанные кусочками плоды опунции и говорили обо всем на свете. У бабушки было несколько книг, по которым она обучила меня грамоте, и мы часто обсуждали с ней прочитанное. Больше всего я любила старинные испанские баллады и легенды об отважных рыцарях. К своему удивлению я обнаружила, что, по-видимому, капитан был неплохо знаком со многими из них.

— А помните балладу о влюбленных душах? — спросил он, улыбаясь и подкидывая в костер небольшой шарик перекати-поля. Я кивнула, это была одна из моих любимых.

— Вы могли бы прочесть её для меня? — попросил он.

И я стала читать, как умела. А он слушал, чуть наклонившись вперед и стараясь не упустить ни слова. И когда я дошла до слов «…душа с душой, рука в руке — так шли они сквозь мрак. И был не в силах разлучить их Вековечный Враг…», капитан вдруг вздохнул и перехватил декламацию. Его сильный резкий голос зазвучал, проникая в самое сердце:

…Хоть постарался демон злой влюбленных разлучить,

Но их вела одна любовь, одна святая нить.

И свет влюбленных этих душ горел в безликой мгле,

Их разлучить не мог никто в Аду и на земле…

Он замолчал, сжимая руки и глядя на меня сквозь пламя костра.

— Я никогда не верил, что такое возможно, не верил, что можно так любить, — сказал он, наконец, прерывая затянувшееся молчание. — До тех пор, пока не встретил тебя, Оллин.

Смущенная его словами, я отвела взгляд, но его признание заставило меня снова испытать страх и восторг. Заметив, что я напряжена, капитан улыбнулся и стал декламировать шуточный детский стишок. Я не могла не рассмеяться, так забавно он читал его. Мы беседовали, декламировали стихи и просто молчали, пока не закончилась изрядная кучка хвороста, лежащая возле костра, и небо на востоке не стало сереть. Лишь тогда чары рассеялись, и я поняла, что впервые провела ночь в обществе мужчины.

Как видно, капитан подумал о том же, потому что предложил отвезти меня домой. Но я отказалась от его предложения. Мы стояли возле его коня и смотрели друг на друга. Я не могла ничего сказать, слова застряли вдруг в горле. И сердце прыгало как сумасшедшее в груди. Меня снова охватил отчаянный страх перед тем, что я позволила себе.

— Так скоро, — прошептал Энрике, глядя на меня со странным выражением, — так скоро расставаться!

Моё сердце заныло от его слов. Я заранее страшилась разлуки и тосковала по этому мужчине, но страшилась так же и того, что могло произойти. Я плохо понимала себя и свои чувства, и боялась сделать что-то не так. Менее всего я хотела, чтобы он счел меня распутной и легкомысленной. Я не знала, что делать, как объяснить ему. И тут он шагнул ко мне и обнял, коснувшись губами моих губ. Я в панике отшатнулась, упершись ладонями в его грудь, оттолкнула его и бросилась бежать через заросли.

— Нет, не убегай! — он нагнал меня в три прыжка. На нем не было юбок, которые цеплялись за колючки, а я, как ни старалась, не могла не цепляться за них. Капитан схватил меня, развернул и прижал к себе, зарывшись лицом в мои волосы, выбившиеся из-под слетевшей накидки. Я слышала, как бешено стучит его сердце, и моё сердце тоже колотилось так же сильно. Но самое страшное было в том, что я не могла заставить себя снова оттолкнуть его. Мои руки предали меня, обвившись вокруг его тела, гладя его сильные плечи. Какое-то время мы стояли, обнявшись, словно во власти наваждения.

— Не уходи. Позволь мне видеть тебя хоть иногда, Оллин, — отняв мою голову от своей груди, он посмотрел мне в глаза, — я никогда и никого не просил ни о чем. Но тебя прошу…

Я понимала, с каким трудом даются ему эти слова, и была поражена. Человек, который мог просто взять силой непокорную пеонскую девицу, просил! Сердце мое замерло. Но страх вновь пересилил его желание.

— Я обещала это свидание, — сказала я, медленно, тщательно подбирая слова, — но боюсь, что другие будут не столь просты и приятны. Я не хочу, чтобы вы думали обо мне плохо, сеньор капитан. Вы ведь белый человек, для вас позор даже встречаться со мной, краснокожей метиской. А что делать мне? Что будет со мной, когда вы наиграетесь в любовь? Я понимаю, что мои чувства здесь ничего не значат.