Она очнулась, когда Лиза, протягивая свёрточки, спросила:

— Жива ли ещё твоя бабка, Кати?

— Не знаю…

Родители Кати погибли на озере в бурю. Бабка жила наособицу, общинный совет не отдал ей ребёнка. И в самом деле, где престарелая сейчас? Может, давно лежит в землях упокоища.

— А зачем она тебе? — поинтересовалась Кати.

— Говорили, она многое знает, — уклончиво ответила Лиза.

Выпроводив подругу, Лиза напекла лепёшек без привычного удовольствия от сотворения пищи. И вот что произошло: масло потемнело, запахло горелым, а поджаренное тесто потеряло привычный аромат.

Лиза подхватила свою послушную дочку, которая молча перебирала на лавке лоскутки, и вышла из дома.

Улица образовывала гигантский круг. По его обеим сторонам выстроились дома членов общины. Она была пустынна — семьи готовились встречать хозяев после работы.

Лизино сердце снова ворохнулось: Рустаму уже не дорог дом. Он у Вадима. Питается мечтой о богах, наслаждается избранничеством, готов жизнь отдать за бредни. И вместе со своей – жизнь жены и дочки.

И она зашагала за круг. По той тропинке, которой ушёл муж. Но через какое-то время свернула обочь, продралась через кусты черники, которые возмущённо замахали над её головой тёмно-зелёной листвой, словно покрытой лаком.

Поскользнулась, упала на колено, оберегая Нелли. Захромала дальше, но взгляд зацепился за уцелевшую ягоду величиной с головёнку новорожденного.

Надо же, перезимовала! Только шкурка потеряла сизый налёт и чуть сморщилась. Не удержалась, сорвала её, дала дочке.

А через некоторое время и девчушка, и материнское платье от груди до пояса стали фиолетово-чёрными и липкими.

Ну и пусть. Что ей теперь людское мнение, на вершине которого чистота и порядок?

Лиза присела на мшистый камень среди разлапистых листьев земляники и огромных цветков. Осмотрелась: нет ли усов, которые росли очень быстро и запросто могли опутать ноги, пока она отдыхает.

И чуть не пропустила момент, когда Рустам показался на тропе, возвращаясь от безумца Вадима.

Муж выглядел счастливым и нёс в плетёной заплечке яблоко. Оно тяжело перекатывалось у него за спиной и точно светилось в закатных лучах. Лиза даже издалека почуяла чудесный аромат.

Щедрая яблоня, которая уходила вершиной в облака, была одна на всю общину. Но плодов хватало и для сушки, и для варки, и на детские лакомства. А сумасброд Вадим, наверное, сохранил свою долю. Отдал её Рустаму для ребёнка. Уж лучше бы он не отбирал у Нелли её отца.

А если отберёт… Тут Лиза нахмурилась. Её руки напряглись, их хватка, видимо, причинила боль дочке. Нелли завозилась, и Лиза еле успела прикрыть ладонью ротик малышки.

Когда Рустам скрылся из вида, Лиза продолжила путь. Что она скажет Вадиму? Найдёт ли слова, чтобы пристыдить, упросить его отвязаться от Рустама?

Странно… Вот здесь должен был начаться подъём в гору. Ребятишками они не раз шныряли меж валунов, подставляли головы и плечи под струйки воды, которые падали с огромного камня-карниза. Не смели, конечно, даже коснуться вырубленных в скале ступенек, не то что подняться по ним.

А сейчас ничего нет! Лиза, укачивая расхныкавшуюся дочку, стала внимательно осматривать всё вокруг. Ага, вот оно что!

Каждый предмет, будь то кустарник или валун, гнилушка, травяная кочка, цветок, обломок скалы — всё как бы сияло. Солнце-то уже село, а мир сверкал ярчайшими красками. Потому что исчезли тени! Вообще…

Что бы это значило? Наверное, какое-то наваждение. Лиза помнила, что если пройти левее, то можно угодить в яму с грязью. Не затянет на дно, как в топях, но самому, без помощи, не выбраться. А вправо — россыпи горной породы, колких, с острыми краями, кусков.

Как быть-то? Вернуться? Никогда! Пусть тело само вспомнит каждый шаг.

Лиза крепко зажмурилась, чтобы не было соблазна смотреть, прижала к себе уже верещавшую Нелли и шагнула вперёд.

Шаг, ещё шаг. Нога ощутила препятствие. Ага, ступенька.

И Лиза остановилась только тогда, когда ступени кончились, а в лицо повеяло костром и запахами жилища, которое никогда не убиралось.

Открыла глаза.

Вадим оказался тощим невысоким мужчиной с седой гривой волос и бородой чуть ли не до пояса. Он, видимо, только что толок зерно в плошке, готовился его варить.