— Ныне в Орде, а завтра тутка. Поди угадай, когда явится.

— Не угадать, не угадать, — кивали бороды.

Юрий был молод, усы едва-едва начали пробиваться, бородой ещё и не пахло. Со смертью отца он становился не просто наместником, а князем. Князем переяславским. И кажется, любимым городом-то, хотя и ничем ещё и не проявился, не успел проявиться. Вот только заходную стену крепости взялся обновить, старая-то сгнила уж. Надысь гнильё-то всё сломали, снесли, оголив город, и тут такая новость. Уедешь — что скажут горожане-то? Вот тут и задумаешься. С одной стороны — сыновий долг быть у гроба родителя. С другой — долг князя (уже князь!) — оборона, защита города. Ничего себе защитничек, скажут, велел стену-то развалить, да и сбежал. Не важно, куда и почему, а сбежал же. Ещё и кличку какую позорную приклеют, как вон Андрею «Татарского Хвоста», и уж ничем не отмоешь её, не отскребёшь. Андрей и свеев расколошматил ещё похлеще своего отца, Невского, а всё так и остался Татарским Хвостом. Не отмылся.

Едва сдерживая слёзы по отце (не хватало ещё свою слабость явить!), Юрий молвил гонцу:

— Я напишу грамоту в Москву. Отвезёшь.

— Но мой конь...

— Возьмёшь свежего.

Юрий поднялся и ушёл в другую горницу грамоту писать. Запёрся там, сначала поплакал вдосталь, затем, высморкавшись, засел за грамоту:

«Ваня, бояре не отпускают меня из Переяславля. Боятся. Поэтому не смогу я быть на похоронах отца. Чтоб мне побыть у гроба отцова, надо, чтоб ты приехал и побыл здесь за меня...»

Юрий остановился, умакнул писало в чернила, задумался: «Что проку, что он за меня останется? Мальчишка. Надо, чтоб с ним какой воевода приехал, а то ведь бояре не отпустят меня». И склонился опять над пергаментом:

«...Лучше всего возьми с собой воеводу Фёдора Александровича, с ним будет надёжнее, он воин бывалый. Жду тебя. Князь Юрий».

Отпустив в Москву гонца с грамотой, князь Юрий с удвоенной энергией взялся за ремонт стены. Едва не целыми днями пропадал на стройке, поторапливал городовиков-строителей, и не только устно — часто выставляя им к ужину корчагу-другую хмельного мёда. Древодельцы вполне оценили великодушие молодого князя. На следующий день после выпивки работали ещё старательнее, меж собой говоря: «Хорошего князя нам ныне Бог послал, не дело подводить его».

И когда приехал из Москвы Иван Данилович, стена была закончена, с заборол сметены щепки и стружки, в воротах навешены тяжёлые дубовые полотна. Крепость была готова к встрече неприятеля, если таковой вдруг сыщется на Руси. Конечно, татарский напор она вряд ли выдержит, но от лихого соседа или разбойников вполне оборонит.

Братья удалились в отдельную горницу и даже запёрлись там, не велев их беспокоить.

Тут, оказавшись не на людях, а наедине, они, не стесняясь, поплакали об отце.

— Где положили его? — спросил Юрий, отирая слёзы.

— В соборе Михаила Архангела, там же, где и отпевали.

— Что он говорил перед смертью?

— Наказывал, чтоб мы держались друг за дружку, не ссорились чтобы. Столы поделили.

— Как?

— Тебе велел на Москве сесть, мне — здесь. И младшим где поблизости, в Можайске или Коломне.

— Константина он не выпустил?

— Нет. Не успел. Может, отпустил бы, но не успел.

— И хорошо, что не успел. Раз князь рязанский у нас в полоне, значит, и Коломна наша будет. Только надо его покрепче запереть. Поди, всё во дворце живёт?

— Во дворце.

— Я приеду, в поруб спрячу, а там... А там видно будет.

— Но отец ему союз обещал, крестоцелованием укрепиться звал.

— Ну, то отец, а я цацкаться не стану. Не хватало ещё пленному крест целовать. Александр подрастёт, ему Коломна в аккурат приспеет. А Можайск можно для Бориса расстараться.

— А Афанасию?

— Афоня пусть молоко с губ оближет, рано ему наместничать. Подрастёт, придумаем что-нибудь. Теперь договоримся так, Ваня, переяславцы шибко за меня держатся, поэтому я отъеду как бы временно. Понимаешь? Ну, а ты тут постарайся с ними отношения не портить. Не гладь против шерсти, им это не нравится. И если вдруг Андрей явится, они за тебя горой встанут. Я стены укрепил, думаю, тебе и воевода пока не понадобится.

— Ну, ты ж сам писал, чтоб я Фёдора Александровича привёз.

— Я его посля пришлю тебе, Ваня. Не беспокойся. А пока пойду с ним на Можайск.

— Так сразу? Зачем?

— Надо, Ваня. Надо свою силу показать, чтоб другие знали — мы зубастые. Уверен, Святослав Глебович Можайский не ждёт нападения, в Москве, мол, траур по князю. Я его и прихвачу на полатях.

— Может, всё же лучше после сороковин [172] ?

— Нет, нет, Ваня, отец не зря про Можайск говорил. Надо его душеньку порадовать. Можайск — на щит, то-то будет отцу весело там. И потом, в строительстве я преуспел, видел, какие заборола и вежи отгрохал с захода?

— Видел.

— Ну вот. Надо и на ратном поле себя показать.

— А что ж ты со Святославом сделаешь?

— А прогоню куда подальше. Надо к Москве уделы приращивать, Ваня. Наростам с пяток, тогда нам никакой Андрей с Дюденей не страшен будет.

— Ты так думаешь, Юрий?

— Так будет, Ваня, вот увидишь. Отец об этом мечтал, а нам это делать надо.

Однако, как ни спешил Юрий Данилович в поход, показать себя на ратном поле, выступить так скоро не удалось. Надо было дружину собрать, вооружить, да и деньжата для похода требовались немалые.