И Гуля начинает оттаивать. Медленно, но верно.

И наступает момент, когда она удивленно вздыхает, глядя на него глубоко-глубоко. И тут же пружинисто, сильно обхватывает его бесконечными ногами, упирается в ягодицы. Откидывает голову. Он вбирает губами её губы, её шею, тонкий вкус её ключиц.

Наконец-то, шепчет Гуля. В меня. В меня.

Над головой сержанта с резким хлопком раскрывается купол. В животе – провал. Охрененное ощущение.

Это напоминает прыжок с парашютом – только без парашюта.

Гуля кричит.

За стенкой обиженно плачет разбуженный Георгий.

1942, февраль

– Иди ты, – говорит Сафронов без выраженной интонации. Из чего Филипенко делает вывод, что задел капитана до печенок.

– Я серьезно, Леша. Здесь война началась 3 июня – и нашим наступлением. Что получилось, ты знаешь. В первый месяц войны мы разгромили всю немецкую кадровую армию, захватили полутора миллиона пленных и вплотную вышли к границам самой Германии. И сейчас наши войска стоят у стен Берлина.

А там все получилось наоборот. Как в зеркале.

3 июня не было ничего. А 22 июня в 4 часа утра, без объявления войны германские регулярные войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбардировке города: Житомир, Киев, Севастополь...

– Вот черт, – говорит Сафронов.

2005, март

– Зачем? – интересуется Айгуль.

Затем, что выбросить тебя может на высоте от минус пяти метров до полутора километров (Минус пять, это как? Под землей, что ли? – спрашивает Бисеров у Филипенко. Ага, – отвечает тот). И лучше бы сделать поправку и оказаться не под слоем грунта и не в качестве живого кирпича в стене здания, а где-нибудь под облаками. Для того и парашют.

Но Гуле сержант этого не рассказывает. Он говорит:

– Я спортсмен вообще-то.

И улыбается. Так, что Айгуль от смущения прячет глаза.

1942, февраль

– Объект «Мама» находится вот здесь, – Филипенко разворачивает карту. Карта 40-го года, а не 2005, но это уже не так важно. – Замаскирован под коллектор теплоцентрали. Смотри, Леша. Здесь мост через протоку, – он чиркает карандашом: раз и два. – Вот здесь дорога, лес, здесь жилые дома. А вот сам объект.

– Что там, на объекте «Мама»? Ты знаешь?

– Я не знаю, я предполагаю – с определенной степенью уверенности.

– Хватит вилять, Всеславыч! Что там?

– Как что? – говорит Филипенко спокойно. – Машина времени.

– Твою... – Сафронов вынужден сделать паузу, чтобы справиться с голосом. – Еще одна?

– Ну, конечно. А ты сомневался?

2005, март

Айгуль ушла гулять с Георгием, так что у сержанта есть полтора часа. Парашюты он подготовил заранее, осталось подбросать вещи в пакет и исчезнуть. Скорее всего, навсегда.

Домой еду, думает Бисеров.

Мысль почему-то не радует. Сержант проходит по комнатам, заглядывает в кроватку – словно мог что-то забыть. В кроватке лежит фиолетовый заяц с одним глазом. Здорово, боец. Жизнь-то тебя, смотрю, основательно потрепала. Поедешь со мной?

А что бы сейчас сказал Георгий? «Гу» или даже «А-гу»?

Да, дурак. Что делать.

В шкафу Бисеров находит альбомы с фотографиями, садится на пол и листает. Мелькают лица: Гуля, Гуля, какие-то незнакомые лица, Гуля. Потом, без перехода: Георгий, Георгий, Георгий.

Какого черта я делаю? – думает он, но все равно продолжает листать. Зачем мне это?

В первый момент Бисеров даже не понимает, что увидел. Машинально уходит на пару страниц вперед. Потом его будто по голове бьют. Пыльным мешком.

Он отлистывает назад. Ну, где?!

Вот.

Сержант сжимает зубы. Кажется, это уже слишком. Черно-белый снимок, но очень четкий, глубокий, таких у нас не делают. Еще не делают.

Обычное фото. На снимке пара. Девушка, несомненно, Гуля. Рядом с ней...

Сержант долго рассматривает фото, поворачивая его то так, то эдак. Бля, думает он. Нет, ну бля же, иначе не скажешь.

1942, февраль

Безопасники привозят его на «эмке», в закрытом кузове – небритого и веселого. На щеке алеет свежая царапина. Все дорогу он хохочет и травит байки. К концу путешествия он лучший друг ребят из охраны, пусть даже форма на нем без «лазоревых» петлиц. Бисеров спрыгивает, держась за борт; легко прихрамывая, идет к Филипенко.