Она все же встала. Когда мама, наплакавшись, вдруг уснула, Кэрол выскользнула из ее объятий, надела платье и провела пальцами по свежей татуировке на плече. До школы она дошла пешком; новые туфли стерли пальцы в кровь, но Кэрол только улыбалась, думая об этом. Она была готова к шокированным взглядам, но в спортзале было темно, все танцевали медляк, и никто из парочек не отвлекся, чтобы посмотреть на нее.

Кэрол сделала долгую остановку возле чаши с пуншем. Когда Лесли, наконец, увидела ее, Кэрол уже вычислила, над какой чашей поколдовали ее школьные товарищи, и теперь ее слегка покачивало от непривычной дозы алкоголя. Вздохи и сочувственные слова Лесли она не слушала. Билл пригласил ее на танец – из жалости, что ли. Но Кэрол плевать было на жалость, она согласилась просто потому, что не собиралась провести свой выпускной без единого танца. Она кружилась, не замечая боли в ногах, и потом громко хлопала, когда выбирали короля и королеву бала, и совсем поздно, когда выпускников разбирали по домам сонные родители, она кричала в туалете.

Кричала чтобы подбодрить себя, а не от боли. Била кулаками в стену, ногами по углам кабинок, била, била, считая новые синяки – их должно быть много, он должен заметить – пока не выбилась из сил. А потом достала из волос заколку-невидимку и на ладони под большим пальцем нацарапала “ХВАТИТ”.

***

Кэрол не верила, что он остановится. Но он остановился. Она почему-то представляла его сидящим весь день неподвижно – ведь только так, очевидно, этот человек-катастрофа мог уберечь себя от постоянных драк, падений и бог знает чего еще. Она не могла представить его лица, поэтому в воображении он просто сидел посреди темной комнаты, склонив голову вниз, и волосы закрывали его лицо.

Иногда на ее коже появлялись робкие царапины: чаще всего на руках, на пальцах. Ее стопы перестали покрываться мелкими ранками (“Катастрофа купил ботинки” – подумала Кэрол). Синяки расцветали все реже, и часто она даже не сразу их замечала. А когда сама набивала синяк, даже шептала робкое “Прости”, как учила бабушка.

Но шрамы на спине продолжали появляться. Какие-то быстро заживали и были почти незаметны на ее бледной коже. Какие-то – глубокие – зарастали дольше и оставались, это было видно, навсегда. Иногда она обнимала себя и дотягивалась до них кончиками пальцев, поглаживала.

Достала запрятанные глубоко в шкафу майки и футболки с короткими рукавами. Взяла купальник с собой в колледж. Она больше не прятала татуировку. Ненавидела ее, но не скрывала.

Они с Лесли встретились через несколько лет в родном городе, потягивали молочные коктейли через соломинки в дайнере у дороги.

– Знаешь, – сказала Лесли, – тебе надо что-то с этим делать.

И кивнула на татуировку.

– Ты так себе никогда мужика не найдешь. Хотя бы замотай чем-нибудь, как будто болячка.

– Это тоже часть меня, – просто ответила Кэрол.

– Это часть его.

– Значит, и меня.

Лесли фыркнула.

– Ты все такая же наивная фантазерка. Надеешься, что когда-нибудь его встретишь?

– Нет. – Она не врала. – Но это часть нас обоих.

– А мой недавно где-то крупно грохнулся, – сказала Лесли.

– Билл?

– Нет… - Лесли нервно передернула плечом. – Мой.

И, убедившись, что на них никто не смотрит, быстро подняла край трикотажной кофточки, демонстрируя шрам на боку.

– Или в аварию попал. Не знаю, где так можно умудриться.

– А он часто?..

– Не, спокойный такой. Я вот Билла ругаю, он страшный недотепа. Решил сам себе рубашки погладить и чуть ладонь не прожег. Надо же о других людях думать.

Кэрол было странно это слышать.

– Ты так легко говоришь с ним… про нее? – удивилась она.

– Что тут такого? Может, она где-нибудь на Аляске, живет с мужем, счастливая. И ожогов на ладони она точно не заслужила. Кстати, про Мэнди знаешь?

– Нет, а что?

– Нашла своего в соседнем городе. Повезло. Или как посмотреть.

– Шутишь!

– Неа.

Кэрол вдруг захотелось все узнать.

– А как это было?
– спросила она, комкая салфетку.

– Сама знаешь, – Лесли было скучно вдаваться в подробности. – Как по учебнику. Ехала по дороге, скрутило всю, заколотило… А дальше, говорит, вела машину сама не знает, куда. Сердце подсказывало.

– И какой он?

– Обычный. Видела его. Невзрачный такой, щупленький. Но душа в душу живут. “Он меня понимает”, говорит. Их даже местное ТВ снимало, говорят, первый случай за год…

– Бывает же все-таки, – сказала Кэрол. Лесли ответила тяжелым взглядом.

Когда пришла пора расплатиться, Кэрол достала кошелек, и подруга, следившая за ее руками, ойкнула:

– Он опять нарочно, да?

И ткнула пальцем в запястье Кэрол: там в ряд шли шесть одинаковых шрамиков, два сантиметра каждый.

– Не нарочно.

– Ага, ровненькие такие, целую картину нарисовал.

Слегка покраснев, Кэрол объяснила:

– У меня нервный день был. Экзамен важный. Я вся на взводе, и вдруг вылезает это. – Показала на первый шрам. – И видно же, что глубокий, останется. Я разозлилась и рядом так же расцарапала. А он третью царапину. Ну а я четвертую. На шестой он остановился.