Дисциплина-сама не ответил, вернувшись к вечерней трапезе, а я почувствовала одновременно расстройство от того, что мне не дали спеть одну из любимых песен с самой кавайной канарейкой в мире, злость на себя за то, что всё же «сорвалась» и таки вообще начала петь, и пробуждение моего почти никогда не дремлющего материнского инстинкта и желания заботиться обо всех и вся. Дурдом на выезде… Но с последним я ничего поделать не могла, а потому охамела и вопросила:

— Сделать Вам тамаго яки? А то Вы всё холодное, да холодное едите…

— Я разогрел, — бросил он, не глядя на меня.

— А если я приготовлю, есть будете? — не сдавалась я. Всё же он мне губу зашил, да так качественно, что, думаю, даже шрама не останется, а я его еще не поблагодарила…

— Обойдусь, — холодно бросил комитетчик без галстука, и я с тяжким вздохом полезла в холодильник. Выудив оттуда четыре калиброванных яйца, я достала из шкафа блендер и молча начала взбивать несостоявшихся цыплят в густую пену. Повисла тишина, нарушаемая чириканьем птички, но почему-то она меня не напрягала. Вот когда я с Франом осталась наедине, мне хотелось потрепаться, чтобы эту тишину хоть чем-нибудь заполнить, а с мерно жующим комитетчиком такого желания даже на горизонте не было, и я, умиляясь на весело чирикавшего Хибёрда, с улыбкой на губах готовила яичницу нашему Дисциплинарному извергу. Зашвырнув сахар и соль в пену, я продолжила благое начинание и пробормотала:

— Простите, у нас ни мирина, ни саке, ни соевого соуса не достать, так что без этого будет омлет.

— Я не пью и в еде алкоголь не признаю, — последовал лаконичный ответ. Вау… Начинаю еще больше уважать Главу Дисциплины. Вот уж точно человек от своих принципов — никуда.

— Здорово, — протянула я, тоже не любившая алкоголь и не признававшая его ни в каком виде. — Я тоже не пью.

Хибари-сан мои слова пропустил мимо ушей, а Хибёрд вдруг вновь запел. Я же проскакала к плите и начала печь блинчики из сей смеси, скручивая их в рулет. Отчаянно хотелось поддержать канарейку в ее благом начинании, но я не решалась — вдруг опять ее хозяин разозлится? Лучше не нарываться. Да и вообще, пение при посторонних — демонстрация твоих чувств, а это недопустимо, как говорил мой батюшка… В чем, в чем, а в этом он был прав: нельзя показывать людям, что чувствуешь — надо быть бодрой, веселой и жизнерадостной, ну и немного язвительной, потому что тогда никто не захочет копаться в твоей душе, решив, что она плоская и неинтересная, а сам ты глупый обрадушек…

— Травоядное, — вдруг обратился ко мне Глава CEDEF, и я неохотно обернулась, — твоя сестра — шулер?

Я нахмурилась и отвернулась к плите, поджав губы. Врать не хотелось, но и сестру сдавать — тоже.

— Не хочешь предавать сестру? — донесся до меня ледяной голос. Я передернула плечами и заявила:

— По мне так лучше солгать малознакомому человеку, чем предавать родного, не согласны? Хотя я вообще врать не люблю. Смолчу — за умную сойду.

— Глупое травоядное, — последовала нелестная оценка моих умственных способностей.

— Что поделать, — пожала плечами я. — Главное не мозги, а душа, мне кажется.

Ответа не последовало, но я его и не ждала, а Хибёрд вдруг перелетел на разделочный стол рядом с плитой и чирикнул.

— Хибёрд, ты что! — всполошилась я, начхав на поздний ужин комитетчика и осторожно взяла пичугу в ладони. — Нельзя туда — там огонь! А если обожжешься?

— Он умный, он не полезет к огню, — чуть раздраженно заявил его хозяин.

— Ага! — фыркнула я, опуская канарейку на стол. — А если с плитой что случится непредвиденное? А если пламя полыхнет? Он же поранится! Нельзя таким бесчувственным быть!

— Бесчувственным? — возмутился Хибари-сан и встал, впившись мне в глаза злым взглядом.

— А что, нет? — возмутилась я не хуже него самого. — Животных от подобного оберегать надо, а не говорить: «Он умный, сам выкрутится»! Мы набодяжили технику — мы и должны животных от нее защищать!

И тут Глава дисциплины и наручников усмехнулся и сел на место, вернувшись к ужину. Я опешила. Неужто камикорос отменяется? С чего бы?

— Травоядное, мой ужин горит, — холодно бросил он, но мне показалось что в голосе комитетчика просквозило ехидство. Я всплеснула руками и ломанулась к плите. Блинчик необратимо пригорел и я, сняв его со сковороды, налила на нее новый, а этот решила в рулет не включать, подумав, что поговорка «Горелого поешь — грозы бояться не будешь» вряд ли будет актуальна при подаче бракованной пищи Главе Дисциплинарного Комитета с морем пафосности в характере. Посему я этот блин попросту сжевала сама, кстати, он был не так уж и ужасен. Я вяло ковыряла лопаточкой очередной блинчик и размышляла о том, почему меня мгновенно тонфа за «оскорбление» не пристукнули — не из-за моей любви к животным ведь? Или?.. Хибёрд начал прыгать по столу и вновь запел Гимн, а Хибари-сан ни с того ни с сего заявил:

— Травоядное! И чего ты молчишь?

— А что я должна сказать? — опешила я, скручивая очередной блинчик и даже забывая обо всех своих тяжких раздумьях.

— Не сказать, а спеть, — хмыкнул он, и я воззрилась на него, как девица пуританских взглядов на статую «Писающего мальчика» — то есть со смесью ужаса и неверия в то, что у меня не глюки.

— Я? — уточнила я. — И Вас это не выбесит?

Он лишь пожал плечами, не глядя на меня, а я радостно улыбнулась и подхватила третий куплет гимна Намимори, решив-таки начхать на собственные убеждения о том, что петь при посторонних нельзя, потому как с любимой канарейкой, да еще и одну из наилюбимейших песен спеть больше шанса могло и не выпасть.

— Kimi to boku to de Namimori no

Atarimae taru nami de ii

Itsumo issho ni

Sukoyaka kenage

Aah, tomo ni ayumou

Namimori chuu…

Птичка замолчала, а я заявила:

— Браво, Хибёрд!

Тот чирикнул в ответ, я же сняла со сковороды готовый рулет и, быстренько его порезав, поставила тарелку перед главным монстром Дисциплины.

— Приятного аппетита, Хибари-сан, — улыбнулась я и отправилась наливать ему и себе по чашке чая.

— Неужели ты вспомнила, что к моей фамилии надо добавлять суффикс «сан»? — съязвил он хмуро, и я растерялась. Блин, а я надеялась, что мы это замнем для ясности…